JANUARY 2015: WINTER MOOD

О зиме напоминают только заснеженные склоны Ловчена.

Но по ночам всё же нужно вставать несколько раз, чтобы подбросить ещё поленьев в печь, иначе дрова прогорят, угли потухнут и ты проснёшься в сырой промозглой темноте. Я живу в двух мирах, дневном и ночном. Я работаю в магазине, я готовлю предложение к следующему сезону, я выхожу на ослепительно пустую и солнечную набережную, где можно идти только с закрытыми глазами, если ты не носишь солнечные очки. Сегодня утром я шла мимо грузовика, в который собирают новогоднюю иллюминацию с фонарей: бросают в кузов, укрывают прозрачным полиэтиленом и увозят. Новогодние праздники окончены, зацветает мимоза, вчера я видела первые нарциссы, показавшиеся на старой стене. В этом дневном мире думаешь о том, как продержаться ещё один год, много смеёшься, закрываешь долги, ведёшь долгие разговоры с далёкими людьми, температура поднимается, иногда обещанное приходится отложить, телефонные звонки, письма, заказы, авиабилеты, доходы, расходы, стремление в будущее, каким бы оно ни стало. В этом дневном мире зимой ты затягиваешь пояс, стараешься покупать меньше и все всё понимают, нужно как-то переждать эти медленные, короткие, безудержно золотые, светлые и ветреные дни.

img_6578

Необъяснимая сила приходит ко мне каждый раз, когда опускается темнота, южное сердце успокаивается, луна заливает светом бетонную площадку около нашей двери и можно представить себе, что лужи и вода в вёдрах затянуты тонким льдом. Рождественские мелодии не надоедают, хотя вот уже месяц мы слушаем их почти каждый день. Калифорнийское солнечное Рождество, метели Минессоты, незабываемый холод заполярных ночей и огромная, укрывшая эту зиму, прозрачная, сияющая как revontulet, лисьи огни, тишина. В январе я учусь молчанию. Холод лучше тепла. Холод напоминает о том, что невозможно всю жизнь провести в тёплом и безопасном убежище, что тревожиться бывает полезно и целительно. Я оберегаю тепло и учусь его ценить, первое что я делаю утром – проверяю, не погас ли огонь, но когда Флора говорит, принимая и усаживая нас: идите сюда, здесь теплее, я отказываюсь и не хочу, чтобы мне было слишком тепло. Когда становится холодно, я лучше понимаю, что происходит, как всё устроено и что нужно делать. Я знаю, о чем я хочу вспоминать, когда стану старой. Когда ты выходишь утром из дома и окунаешь босые ступни в снег. Колкий, как стеклянная крошка, и мягкий, как пух куропаток. В моей жизни давно нет этого на физическом уровне, но невозможно забыть, что такое снег. Когда он падает всю ночь. Когда температура медленно опускается. Когда на оконных петлях, на ветвях деревьев, на стволах, на дверных ручках, на проводах, на качелях, на спинках парковых скамеек, на боковых зеркалах, на цепях, которыми закрывают старые гаражи под снос, вырастает иней. Когда необъяснимая тишина делает всё происходящее напряжённым, загадочным и очень спокойным.

img_3497

Я просыпаюсь в темноте, засыпаю в темноте, и короткие тусклые рассветы перебирают кости зимы. Я иду по стадиону и на мне огромная чёрная шуба, мне тринадцать и я не испытываю ничего, кроме любви и злости. Мне велико всё – и тяжёлый искусственный мех, и оба эти чувства, разрывающие меня, приходящие без предупреждения. Я никогда не бываю готова к тому, что происходит. Я не могу понять, как всё связано, устроено, сковано, переплетено. Я не могу даже сформулировать вопрос, который помог бы мне разобраться, просто выхожу из дома каждое утро и иду к автобусной остановке, поскальзываясь на горке. Закрытый молочный киоск. Запах дыма над крошечным остатком прежнего города, десятком вековых деревянных домов, укрытых тяжелыми белыми шубами. Стадион не чистили, снег шёл всю ночь, но я не могу вспомнить, почему выбрала эту дорогу. К школе вели ещё несколько дорог. Они были скользкими, но чистыми. Я не могу вспомнить, почему я выбрала безбрежное снежное поле, почему мне было так страшно, будто под снегом вместо земли толстый лёд рек, но я помню, что дул ветер, что окна нашего класса ещё не светились, что по радио вроде передали, будто от занятий освобождаются все классы. Или это объявление было несколько лет назад. А когда мне было тринадцать, моя мама больше не слушала радио за завтраком, любила меня всё больше и понимала всё меньше. В любом случае, небо расчистилось и созвездия сияли. Я не могу бороться со снегом, шаг за шагом, проваливаясь по колено, я иду всё медленнее. В какой-то момент силы кончаются и я падаю в снег. Навзничь. Захлёбываясь смехом и воем. Всё это складывается. Огромный небосвод и обледенелые сияющие фонари. Окна маршруток с прозрачной, непроницаемой коркой льда. Отсутствие солнца. Когда он подходит сзади и незаметно вкладывает свою ладонь в мою – и мне хочется раздеться. Без предупреждения. Здесь, в зимней утренней темноте, когда мы ещё не разделились на восьмой класс и одиннадцатый, когда я с трудом вспоминаю своё имя, когда он молчит за моей спиной. Когда я примеряю шубу и мама говорит, что её надо купить, злоба и беспомощность делают меня чёрной, как нефть, которую качают за городом. Мной управляет всё, что угодно, кроме меня. Свет школьных окон, звук подачи волейбольного мяча, который летит тебе прямо в лицо. Запах и затылок того, с кем впервые целуешься, украдкой выйдя с урока. Власть взрослых, которая оберегает тебя и которой тебе нечего противопоставить, кроме бунта.

x1231345845-002-jpg-pagespeed-ic-vah5wtrfup

Школьный стадион – гарантия моей безопасности. Я лежу там так долго, что будь это льдина – её давно снесло бы течением, будь это тайга – меня бы почуяли волки, будь это Арктика – ветер бы нанёс мне снежное логово, снег укрыл бы меня. Но это просто школьный стадион посреди большого уральского города, куда через несколько минут потянутся шестые, у кого первым уроком физкультура. Куда через несколько лет въедет огромная машина, полирующая лёд на залитом в центре катке. А в тот год, когда будет десять лет со дня окончания школы и на встречу класса придут всего пять человек, его вскроют до самой тёплой, черной земли, чтобы вырыть в земле котлован и построить огромное здание бассейна, и из окон нашего класса больше не будет видно никакого рассвета.

img_5978

Я знаю, что сейчас мне придётся встать и преодолеть весь этот снег.
Ты всегда знаешь о том, что ты встанешь. Ты всегда знаешь, что ты сможешь.
Лёжа в снегу, завывая, смеясь от своей любви, беспомощности, юности и силы, я знала, что делать с собственной жизнью. И ощутила цену – оцепенения, терпения, порыва, смеха, молчания, тепла, слова, промедления, уверенности, тишины. Во мне больше не было черноты, я стала живой и прозрачной как лёд.
Я успела забыть об этом, пока шла в свой собственный класс, и батареи грели, сушили тяжёлый школьный воздух, и из столовой пахло завтраком. Но каждый раз, когда начинается зима, каждый раз, когда температура опускается, каждый раз, когда мир становится безмятежно белым, тусклым, резким и иным, я вспоминаю об этом. Чем старше я становлюсь, тем лучше я это помню.

IMG_5827_resize

2008: История о душе оленя

В конце апреля мы пригласили нашего друга и аюрведического врача Севу, чтобы поговорить о пище, о том, зачем и что мы едим. Мы закрыли кафе на пару часов раньше обычного, расставили столы, чтобы гости могли удобно устроиться. Народу было немного: несколько людей из нашей йога-группы, знакомые, которые проходили мимо, и мы. Пока Сева рассказывал, Владо переводил на сербский, а я в этот вечер просто слушала. Это был важный для меня вечер; пришла не только информация, в этот вечер ко мне пришла некая уверенность в происходящем. Я поняла, на что я могу опереться в своём выборе, в своём поведении, что я делаю уже давно интуитивно, как и зачем.

Мы говорили о том, что является для нас пищей, а что нет, а также о том, что происходит с нами, когда мы едим? Что происходит со мной и миром, когда я сажусь за стол и подношу вилку ко рту? Как выстраивать завтрак, обед и ужин в зависимости от времени года и работы, которую предстоит выполнить за день? Как влияют на нас разные продукты, как они могут изменить состояние нашего тела и ума? Как быть человеку, который совершенно сбит с толку информацией о генной модификации еды, усилителях вкуса, пастеризации и антибиотиках, а также тем, что половина мира увлекается только сырой едой, только фруктами и так далее? Как сориентироваться и как выбрать свой путь? Разумеется, все задавали вопросы о мясе: что это, почему многие люди так любят его и действительно ли нам нужно его есть?

Мы с Владо уже пять лет работаем на кухне и готовим не только для себя, но и для других людей. Каждый день мы выбираем, обрабатываем, трансформируем вещества, чтобы они могли стать пищей. Начиная кафе, я и представить себе не могла, какую ответственность мы принимаем на себя. Все эти пять лет мои собственные отношения с едой были очень не простыми, я понимала, что не хочу следовать привычкам, усвоенным с детства, но не имела основы, на которой можно было бы выстроить новую, свою, систему. Я теряла сознание от голода, работая между плитой, печью и кухонным столом, я не всегда была добра к тем, для кого раскладывала на тарелке еду. Но с обретением знания, мы всё внимательнее и внимательнее относимся к тому, что происходит, к тому, что и как мы делаем – каждый день – для себя и других – чтобы сохранить жизнь.

На следующее утро за чашкой кофе мы ещё раз говорили об ответственности за то, что мы делаем, за то, что мы выбираем, за то, что мы едим. Мы говорили о растениях и животных, о смерти, еде и благодарности.

Как мне быть, если мы договариваемся позвать друзей на гриль, я покупаю на рынке рыбу и весь день готовлюсь к этому событию? Я хочу, чтобы моим друзьям было приятно, и я делаю это для них, но как быть мне? Как мне быть, когда я стою с ножом в руках, разжигаю огонь, смываю с рук кровь? Я очень боюсь боли и я пока очень боюсь смерти. Я не хочу задохнуться, не хочу, чтобы меня связывали, обездвиживали, надрезали мне шею, я не хочу, чтобы меня приносили в жертву, заживо снимали с меня кожу, я не хочу превратиться в куски мяса и быть съеденной. “Не хочу” – это очень мягкая формулировка. Если я не хочу этого для себя, как я могу совершать это с другими существами? Как мне быть, если я сижу над тарелкой с разделанной рыбой и принимаю комплименты о её вкусе, но смотрю на стол, на своих друзей, на еду будто с другой стороны стекла, потому что ещё недавно я держала в руках тело этой рыбы, тяжёлое и скользкое, и чувствовала её страх, боль и недоумение, и переживала её смерть, как будущую свою. Как мне объяснить душе, которая внезапно осталась без тела, что это было для чего-то нужно? Как говорить с ней, какими словами, на каком языке?

Я не знаю таких слов. Может быть, их знает кто-то другой. Но тем утром я вдруг вспомнила историю об олене, которая случилась с нами восемь лет назад на дороге из Риги в Москву.

ИСТОРИЯ О ДУШЕ ОЛЕНЯ

Был октябрь, я стояла на трамвайной остановке в Риге, на улице Крижана Барона. У меня в руке – картонный стаканчик с какао, льёт дождь и всё вокруг мокрое насквозь. Я смотрела вокруг и мне казалось, что даже внутри домов ничего не могло уцелеть. Сырые покрывала, затопленные полы, вода, собравшаяся в люстре. Вода, текущая по лестницам в подъездах, и вода, капающая с потолка. Мне было двадцать два года, вчера вечером парикмахерша Таня два часа распутывала мои кудри и в этот день я смотрела на Ригу и ждала, пока В. закончит свои дела и мы отправимся обратно в Москву.

IMG_1250
В этом путешествии мы впервые разделили вещи, которые навсегда останутся с нами

Когда ждёшь, время идёт очень медленно. Я села в первый же попавшийся трамвай и поехала. Мне было всё равно куда, мне было интересно всё.
Трамвай прошел по мосту и поехал мимо гранитных мастерских, во дворах которых стояли огромные каменные головы и маленькие садовые львы. Мимо парка, где облетали листья. Мимо кладбища, у ворот которого стоял синий грузовик. Потом начались виллы и дачи, самые окраины Риги, а когда трамвай повернул на кольцо, я увидела справа зоопарк, а в зоопарке – клетки и вольеры. И в одном из этих вольеров, не обращая внимания на дождь, лежал тигр. К этому времени никого, кроме меня в трамвае уже не было. Я вытянула ноги на соседнее сиденье. Какао остыл и допивать его не хотелось. Тигр был совершенно неподвижен. Трамвай постоял немного, водитель спустился вниз, пробить свое время на карточке, а я сидела, ждала и смотрела на тигра. Потом зазвонил телефон, московский номер, и это была Маша, и я сняла трубку.
– Пойдем сегодня в “Мир искусства”? – предложили Маша.
– Я в трамвае, – призналась я. – Я не успею. А что идет?
– “Красная пустыня”. Антониони. Это в девять. А до этого ещё – Линч.
– Я в Риге, – вспомнила я. – Маша, сегодня ничего не выйдет.
На самом деле, я не должна была быть в Риге. В этот понедельник я должна была прийти в  институт, чтобы защитить диплом бакалавра. Я должна была сказать пару слов о себе, потом выслушать, что другие скажут обо мне. Подождать, пока комиссия будет совещаться. Узнать, хорошо это было или отлично, или не сдала, что на самом деле совершенно одинаково. Но известие о дате защиты пришло ко мне слишком поздно, в тот день я уже уехала из Москвы. Я познакомилась с В. этим летом и как только я увидела его, то потеряла способность говорить. Я читала о том, что когда люди влюбляются, у них появляются бабочки в животе, но я влюбилась немного не так. Я молчала, пила кофе, работала и сквозь это молчание слышала: “Действуй. Каждый из вас может прожить интересную, насыщенную, успешную и нормальную жизнь по одиночке. Но если вы останетесь вместе, если вы соедините ваши усилия, то всё изменится. Ваши возможности не будут прежними. Ваши границы не будут прежними. Изменится всё. Действуй. Расскажи ему об этом и пригласи его попробовать. Действуй”. На тот момент я ещё не знала о нём ничего, кроме того, что он приходит в “Кофебин” каждое утро и я наливаю ему большой стакан фильтр-кофе, оставляю место для молока. Спустя три месяца мы отправились в своё первое путешествие. Мы превратили рабочую поездку в Ригу в бессонное, яркое и трудное приключение вдвоем; мы не спали сутками; мы делили пополам карельские пирожки, острый рис и кофе с виски; мы жили, смотрели и запоминали; мы проехали очень, очень много километров. И женщина в баре на пароме “Silja Line”, делая нам кофе поздно вечером, сказала: – You are so beautiful.

IMG_1374
Взяв кофе, мы устроились в одном из залов парома, и прислушивались к разыгрывающейся качке, а потом поднялись на девятую палубу и ветер так ревел, что ни слова не было слышно

Я проснулась этим утром в Риге. В квартире друзей на улице Томсона. В углу комнаты был устроен настоящий киот. Целая толпа икон, все смотрят. Сумрачный двор весь вымок. Мы завтракали в крошечной кулинарии на улице Крижана Вальдемара в семь утра: теплые бокалы с латте, огромная витрина золотистой выпечки, картонные коробки для тортов. Я все время помнила, что не должна здесь быть, что сегодня защита диплома, что все те люди, которые вообще как-то участвуют в моей жизни и чего-то ждут от меня, – все они ждут от меня другого. Не того, что я делаю сейчас; и не того, что я собираюсь делать в будущем. Когда В. отправился по делам, я осталась одна в городе – вышла на улицу, достала ломо из кармана и вдруг подумала, что это очень крутая жизнь. Началось что-то настоящее. Я никогда раньше не чувствовала этого. Мне уже довольно долгое время не хотелось оказаться в каком-нибудь другом месте. Хотелось быть именно там, где я была. Впервые в жизни меня всё устраивало. Я делала со своей жизнью именно то, что хотела, и постоянное, привычное с детства ощущение, что ты находишься не там, где тебе хорошо, что ты все время хочешь выйти, выйти куда-то наружу, непонятно на самом деле куда, – оно исчезло. Оно действительно исчезло.

IMG_1147
Хельсинки-Стокгольм-Рига. Въехав в Финляндию, мы свернули с шоссе на маленькую дорогу, оставили машину у обочины и вошли в северный лес

В конце концов мы уехали из Риги. Я нашла кафе, где пекли булочки. В задней комнате стояла печь, у печи сидела женщина и постукивала по ней пальцем, запах был просто расплавленное золото, просто безумие. Я закрыла глаза. Волосы совершенно мокрые. Чувствуешь себя так, как всегда чувствуешь себя в городе, где никогда раньше не был. Дождь, трамваи, птицы, которые раскроили небо, спагетти-автомат, шоколадная пенка на стенке стакана, тигр в вольере, невозможность купить пирожное домой, потому что никакого дома нет и не нужно. В конце концов, мы уехали. Было три часа дня и уже начинались сумерки. Причёска, которую мне сделали вчера вечером, ещё кое-как держалась. Уезжать было не больно.

Мы разговаривали о том, что эти пограничные пункты внутри Евросоюза теперь превратились в совершенно потусторонние места. Только что мы проехали один такой пункт: таможню между Литвой и Латвией. Здесь просто никого не было. Остались знаки, предупреждающие о близкой границе, знаки ограничения скорости, таблички, направляющие легковые машины и грузовики на разные полосы, а сами светофоры над полосами были выключены. Все шлагбаумы были подняты. Все окна и двери самого здания закрыты. Мы снизили скорость и медленно проплыли границу; дождь совсем залил асфальт. Нигде никого не было. Два тяжелых, поникших от воды флага. Граница скрылась из виду, но вокруг ничего особенно не изменилось. Мы решили, что хорошо бы законсервировать эти места, оставить всё как есть и превратить в музеи, устраивать внутри кочующие выставки на тему международных отношений Литвы и Латвии, Болгарии и Румынии, Польши и Беларуси, в зависимости от того, где эти места находятся. Нужно отдать их художникам, которые сумеют сделать так, чтобы это пространство говорило. Ни в коем случае нельзя ничего разрушать. Нельзя сглаживать эти места.

IMG_1370

Потом темнеть стало быстрее. Иногда навстречу шли фуры, и В. рассказал, что у водителей грузовиков есть своя собственная радиоволна. Они едут, видят что-нибудь и передают друг другу:
– Вот твою мать, смотри! Ты, братан, открой глаза! Не спи.
Или что-то в этом роде.
И В. смотрел только вперед, а я еще смотрела по сторонам. То поля, то деревья, потом опять поля. Сумерки еще не очень густые, но разобрать, где там эти поля заканчиваются, все равно не удается. Дворники работали без остановки. Перед нами шла одна-единственная машина. Чёрный поблескивающий кузов, красные габаритные огни, размазанные дождем. Было скользко, но мы догнали её. Видимо, мы ехали действительно быстро. Я приоткрыла окно.

Потом олень появился на дороге слева.
И машина, идущая впереди, врезалась в него.

От удара его подбросило в воздух над дорогой и он перевернулся несколько раз. Он рухнул в поле справа и от этого поднялось столько брызг, как будто взорвалась водяная бомба, а потом земля отбросила его ещё раз, и он снова грохнулся на землю, и потом больше не двигался.
Чёрная машина остановилась у обочины.
Мы проехали вперед и тоже остановились. Я задыхалась.
Фары не разбились. На капоте была едва заметная вмятина. Мы выскочили под дождь и подошли к водителю чёрной машины. Я мало что видела, потому что он не догадался выключить дальний свет.
– Спасибо, – сказал он. – Не волнуйтесь, всё в порядке. Машина – в порядке.
Мы отошли. Он уехал. Мы вернулись к своей машине и тоже двинулись вперед. Чёрная машина успела уйти далеко вперед и мы больше не пытались её догнать. Я заметила справа от дороги странное здание. Стоит почти на обочине, все комнаты ярко освещены, но ни в одном окне не было стекол. На стенах висели какие-то яркие тряпки, какие-то золотые блестяшки. Я успела увидеть в свете фар, что каждое дерево вокруг этого дома перевязано ленточкой, и на каждом стволе нарисовано лицо: продолговатое лицо, нахмуренное, веселое или грустное. Дверь в доме была распахнута и кто-то в красных штанах поднимался по лестнице, и я сказала:
– Давай вернёмся.
И мы развернулись.

Оказывается, что мы отъехали довольно далеко от места, где это случилось. Навстречу шли фуры. Мы ехали медленно и всматривались в темноту слева от дороги. То поля, то деревья. Это не могло случиться здесь. Это поле не такое большое. Там не было деревьев. Там у обочины была глубокая канава. Нам стало казаться, что мы уже проехали то место. Я собиралась сказать: всё, это всё, он ушёл. И в этот момент мы увидели и канаву, и огромное поле, и темный клубок, лежащий так далеко от дороги, что его нельзя было бы заметить, двигайся мы быстрее.
Мы опять развернулись. Оставили машину на обочине, включив аварийные огни, и спустились к нему. Поле было действительно очень большое. Мы не смогли перемахнуть через канаву и пришлось идти прямо по воде. Поле под нами медленно оседало куда-то вниз. Стоило остановиться, как ступни начинали медленно погружаться в землю. Олень лежал неподвижно. Он никуда не ушёл. Он был тёплый.
Я села на колени и положила ладони на его шею. Мне захотелось лечь рядом и обнять его.
За нашими спинами, рассекая воду, шли караваны грузовиков. Везли товары, продукты, машины, мебель, живых животных и мёртвых животных, холодильники, молоко, экскаваторы и лопасти для ветряков – всё, что угодно. По всей Европе в темноте шли бесконечные караваны грузовиков, туда и обратно, и у каждого из них был пункт отправки и пункт назначения, и водители переговаривались друг с другов на собственной радиоволне. Потом я поднялась и мы обняли друг друга. Мы не повезли его никуда. То есть, мы совсем не знали, что нам делать, когда всё это случилось. Нам нужно было хотя бы немного времени, чтобы начать дышать. Мы сидели на коленях, прикасаясь к нему руками и ждали, шёл дождь. Мы поняли, что эти проводы всегда будут с нами. Потом мы просто молчали. Мы оставили его на поле и вернулись на шоссе. Мы вновь перешли глубокую канаву, даже не пытаясь поискать брод. На обувь налипли комья грязи, на обувь и на джинсы, до самых щиколоток. Потом мы ехали всю ночь, молча. В какой-то момент мы открыли окна, чтобы не заснуть, и в машину вошёл дождь. В России, сразу после границы, началась такая чудовищная дорога, что приходилось держаться за поручни. В четыре часа утра нас остановил несчастный милицейский чувак с красными глазами и пришлось дать ему денег, потом мы поехали дальше.

IMG_1131

Когда мы стояли рядом, по щиколотку в этой влажной живой земле, обнимая тёплого, ещё живого, испуганного оленя, я вдруг ощутила, что мы никогда не расстанемся.

Нам придётся прожить эту жизнь до самого конца, нам придётся испытать смерть, но в каком-то смысле – мы никогда не расстанемся.

 

Про снег, Черногорию и движение вперёд

Когда мы только переехали в Черногорию шесть лет назад, мне не сразу удалось понять, что это по-настоящему и теперь многое будет не так, как раньше. Например, снег. Однажды вечером я поняла, что в городе, который мы выбрали для жизни, не будет снега зимой. Вообще. Мы видели в этой стране весну и лето, мы медленно вникали в эту жизнь, медленно брали разгон, чтобы остаться здесь, работать здесь, освоиться в новой действительности и первая зима ждала нас впереди.

Мы сидели в кафе «Фирма» на балконе, и вечерний официант Саша бродил по залу – то с сигаретой, то с телефоном, одинокий временный хозяин места в зеленом фартуке. Сначала грохнуло, потом был порыв ветра, потом начался дождь, и парковый бомж пришёл и сел под балконом. Саша втащил крошечный холодильник с мороженым “Frikam” внутрь и убрал все подушки со стульев на террасе. Вообще подушки он убрал заранее, очень предусмотрительно. В холодильнике всего четыре вида мороженого: плазма с печеньем, ваниль, лесные ягоды и шоколад. Когда начался дождь, то стало понятно, что мы пока никуда не идем. У нас не было зонтов и мы бы промокли до нитки, добираясь до дома. Завтра будет марафон – от Герцег-Нови до Нивице, это на той стороне бухты. Мы открыли гугл-карты и посмотрели расстояние: получилось, будут плыть два километра через бухту.

По телевизору пошла реклама и вдруг, отвлёкшись на неё, я увидела снег. Я увидела снег и поняла, что скучаю по нему до слёз – по снегу, по дороге на север, по нашим зимним путешествиям вдвоём или в компаниях, по тому, как снег учит меня и даёт остро почувствовать своё присутствие в настоящем, он как колокол, который напоминает мне – вот здесь, прямо сейчас.

IMG_4182_resize
Шесть лет назад мы впервые приехали в Черногорию и спустя неделю решили здесь остаться. Это было неожиданно даже для нас самих!

 

Я вспомнила зимние вечера в «Кофебине» после работы. Наши путешествия почти всегда начинались из “Кофебина” на Пятницкой. Наши путешествия почти всегда были в одном направлении. Наша история вообще началась оттуда, из этого места – мы увидели друг друга именно там и там, среди шума эспрессо-машин, запаха кофе и томного золотистого света мы перестали быть одинокими. Собираясь в дорогу, мы непременно заезжали в эту кофейню и наливали ароматный фильтр-кофе в большой термос. Все бариста были знакомыми, потому что ещё недавно я сама работала за этой стойкой, и все желали нам доброго пути. Обычно мы уезжали из Москвы так, чтобы избежать пробок – под вечер или в середине дня. Когда все люди возвращаются домой или уже вернулись, мы садились в машину и начинали двигаться на север, прихлёбывая кофе и слушая ночной блюз. Впереди тысячи километров. Кофе ещё горячий. Следующий день мы встретим уже среди хвойного леса и, поджидая своей очереди на границе, сможем выйти из машины, погладить замшелый гранитный валун. Оставив за собой длинную тяжёлую ночь на трассе, оставив далеко позади Москву и её тяжёлую поступь, мы оказываемся на севере и на свободе. Но мы не останавливаемся и двигаемся дальше.

В одно из таких путешествий я сама начинаю чувствовать дорогу. Моя дорога начинается сразу после границы: я сажусь за руль, под колесами лёд, до нового года три часа. В отдалении из темноты взрываются редкие фейерверки, в остальном тихо. Я не очень хорошо вожу машину, у меня нет опыта. Я опасаюсь обочин, поворотов, ремонта на дорогах, всех встречных, всех догоняющих, всех вообще, а также возможных животных, светофоров, крупных населенных пунктов. Не говоря уже об огромных траках. Я не опасаюсь льда, потому что мне его не избежать. За полярным кругом, за сто километров к северу от Рованиеми, шоссе идет по взлётной полосе бывшего аэродрома, солнце бьёт нам в самый лоб, низкое полярное солнце, красновато-золотое. Вьётся снежная пыль, мы почти взлетаем. На заднем сиденье слева – наши лыжи, наши сумки, бумага для рисования. Мы съезжаем с дорог, чтобы заправиться. На заправках мы покупаем по стаканчику горячего какао и я выхожу сделать первый глоток на улицу. Какао вспыхивает у меня внутри огнём, обжигает гортань, вокруг синие, розовые и лиловые пустыни мороза, неподвижный свет заправки, бензиновые шланги, с грохотом прошедший мимо длинный грузовик. Мы возвращаемся на шоссе и даже Владо задрёмывает от бесконечного повторения льда, полосы деревьев, полосы поля. Я воспринимаю это как проявление доверия. Однажды ночью я торможу в пол, все просыпаются, смотрят на оленя. Куда мы едем, почему мы еще не приехали? Это не так важно. Вот он стоит, зимний, космический, тёмный зверь. Глаза как у всех зверей в свете фар. Когда видишь зверей ночью во время одинокого движения по пустынной стране, то перехватывает дыхание, хочешь или не хочешь. У меня перехватывает дыхание даже от белки. Она кажется чёрной на снегу, проскальзывает между колесами, я даже не успеваю нажать на тормоз. Кролики, застывшие на обочинах, совсем белые, их с трудом различаешь. Иногда кто-то просит остановиться и фотографирует природу. Я даже не выхожу из машины. Ночного оленя никто не фотографирует. Я объезжаю его и делаю машине навстречу знак, чтобы она была осторожней. В России так предупреждают о засадах, здесь – об оленях.

96320031_resize
Моя дорога. Учусь водить и видеть.

А потом мы приезжаем в Кивакко. В доме нет воды и машина не заводится несколько дней, стоят морозы. Ночью, когда все заснули после ужина, я растапливаю снег в кастрюле на плите и мою посуду. В шкафчике есть упаковка кофе и фильтры. Вместо душа Владо бросается в снег и плавает в нём. Я тоже так делаю, потому что я всегда прыгаю, когда он прыгает; неважно, куда. Я никогда не могу от этого удержаться. Я прыгаю в снег, в раскалённую сауну, в глубокое озеро с вышки в пять метров, в ледяной ручей, во все изнурительные тренировки и голодания, которые он устраивает. Сначала все это чуждо мне, но мы вместе. Наша близость означает, что я не могу и не буду удерживаться в стороне, на берегу, внутри дома. Это начинается в Финляндии. Это продолжается в Черногории, где мы уже шесть лет работаем к плечу день ото дня. Чтобы узнать друг друга. Чтобы увидеть друг друга. Чтобы перестать казаться друг другу сильными, идеальными, неподражаемыми, уверенными или умелыми. Утром я встаю первая, заворачиваюсь в полотенце и выхожу в застывшие минус тридцать один. В снегу – чёрная кайма сажи вокруг уличной свечи, которую мы зажигали вчера вечером. Небо тихого сиреневого цвета. Ещё одна потухшая свеча около дровяного сарая. Я не могу привыкнуть к этой тишине. Кивакко стоит в лесу. Огромные сосны встряхиваются время от времени, и снег с их ветвей соскальзывает вниз. Кроме этого нет никаких других звуков.

96330001_resize
Кивакко находится в глуши. От дома к ручью спускается деревянная лестница, около ручья выстроена маленькая сауна. Вокруг только лес.

Я выбираю такое место, чтобы меня не было видно из окон, скидываю полотенце и ныряю в снег лицом, колкий, но мягкий. Я переворачиваюсь на спину и вижу это нежное северное небо. Все спят после долгого дня дороги, уже восемь часов, воды в трубах по-прежнему нет. Я проверяю, но её нет. Мне не хочется возвращаться в дом, хотя на мне всего лишь одно полотенце. Сегодня первое января. Нет, может быть, второе. Начинается год, который будет для нас годом больших и ответственных, но при этом спонтанных решений. Мы поженимся, но внезапно и без ритуала. Мы проведём медовый месяц, путешествуя с палаткой по сосновым лесам и самым чистым в мире озёрам. У меня появится бубен из оленьей кожи. В последний день этого путешествия я буду сидеть в траве, держа его на коленях и напевая, я буду спрашивать себя – куда мы отправляемся? Правильно ли то, что мы делаем? Почему, если нам так нужен север, мы уезжаем на юг? И ответ на все эти вопросы я узнаю спустя шесть лет. Шаманский бубен напитается влажным приморским воздухом, но это не сделает его или меня – слабее. Мы организуем несколько сделок, подготавливая себе место для работы или учёбы. Вернувшись из Финляндии, едва успев выдохнуть, мы сядем в самолёт и прилетим в Черногорию, которая станет для нас нашей новой страной. Здесь мы будем изо дня в день преодолевать трудности, сталкиваться с действительностью, знакомиться с самими собой. Мы устроим кафе, где будут делать веганский брауни и хороший капуччино, овощные крем-супы и другую честную еду, где можно будет послушать нежную музыку Джо Хисаиси, глядя на Адриатику. Я узнаю на своём опыте, что такое депривация сна, истощение, аменоррея, и мне придётся научиться заботится о своём теле вдумчиво и серьёзно. Я узнаю, как много радости может доставить возможность отдавать и служить, я начну смотреть людям в глаза. Хотя никакого опыта в этом деле у нас нет, но мы уверены в том, что нам нравится, в том, чем мы хотим поделиться с другими, в том, что есть смысл работать хорошо и честно, и поэтому мы – научимся.

Это не будет легко. Лёжа в снегу тем утром, я ещё не знаю об этом ничего. Мне немного тревожно, потому что есть предчувствие, что личности придётся не один раз сломаться и это будет очень больно. И вместе с этим – мне весело, как волку в погоне за добычей, потому что где-то внутри я знаю, что это будет хорошо, целительно и интересно, и то, что я получу, если не испугаюсь, нельзя будет сравнить с набором мнений и верований, впечатанных в меня в детстве. Возможно, я несколько лет не увижу снег, но я запомню его навсегда.

96320033_resize
Олени приходят к нашему дому, выкапывая ягель.

После завтрака мы звоним по телефону, который указан как телефон для решения проблем, нам отвечает Тоони. По-английски – ни слова. Мы немного говорим по-фински, но сказать можем немного: – Это Кивакко, – сообщаем мы. – Вода – нет.

Тоони приезжает через сорок минут на красном фургоне, сразу лезет куда-то на крышу, потом заходит в ванну, смотрит трубы, много говорит по-фински, потом заключает:
– Айс!
– Айс! – соглашаемся мы.
– Ноу уатер, – поясняет Тоони и указывает на трубу и на землю. – Айс!
Мы смеёмся вместе с ним, он уезжает и возвращается с напарником. Напарник пытается исправить трубу, но он такой огромный, что с трудом помещается в ванной, у него мало что выходит. Тоони, поломав голову и переговорив с напарником, пытается объяснить нам ещё раз:
– Айс!
Может быть, вода появится, если немного потеплеет.
Может быть, тогда и наша машина заведется, пока она не заводится.

Зато начальник Тоони распоряжается вернуть нам двести евро за такие дела. Это неожиданно, но очень кстати! На эти двести евро мы берём напрокат два снегохода. Четыре часа дня, уже изрядно стемнело. Мы смотрим на карту и выбираем самый длинный маршрут, пролегающий по сопкам, по лесу, вдоль дороги. Поверх собственных курток мы одеваем тяжёлые зимние комбинезоны, вместо шапок натягиваем балаклавы и большие шлемы. Тот, кто сзади, всегда мёрзнет. Тот, кто спереди, – никогда. У меня горят пальцы. Руки немеют, потому что снегоход тяжелее меня. Мне нужно много сил, чтобы с ним справиться. Сквозь шлем и толстый комбинезон я не чувствую никакого ветра. Впереди красные огоньки снегохода Владо, то и дело они скрываются за поворотом или в низине. Я представляю, что нам нужно пройти всё расстояние, как можно быстрее, потому что вот-вот начнется метель. Нужно успеть добраться до стоянки. Я не хочу ночевать в снежной пещере. Я не хочу вмёрзнуть в снег, как Амундсен, когда ему было двадцать. Большей частью мы несёмся по лесу, иногда я срезаю дорогу, ныряю прямо в снег и нас швыряет на целине, снегоход переваливается и кое-где немножко буксует, надо прибавить, потом впереди опять возникают красные огни первого снегохода; он поджидает нас. Под шлемом у каждого балаклавы: они закрывают нос и рот. Взобравшись на сопку, мы оказываемся совсем одни среди чёрного ветра. Мы останавливаемся и оглядываемся вокруг. Круглое чёрное небо. Ни одного цвета, кроме чёрного и снега. Никаких деревьев. Ветер. Огромная снежная равнина, наполненная ветром. Мы проезжаем странные ворота с занавесами из толстых верёвок. В свете фар они раскачиваются на ветру, как места для камланий, как живые знаки и предупреждения. Это просто загородки для оленей, верёвки пугают оленей. Но вместе с тем это – не просто загородки для оленей. Там на севере все вещи приобретают иное значение. Мы ныряем в эти ворота и оказываемся по другую сторону. Вообще-то, нет ещё и семи, но стемнело уже в четыре. Нам нужно продержаться ещё несколько километров, хотя у меня совсем затекли руки. Я смотрю на ныряющие, исчезающие огоньки первого снегохода и представляю, что мы едем спасать кого-то, кто нуждается в нашей помощи, что я здесь так давно, что мне не нужны метки на столбах, обозначающие трассу для снегоходов, что я и так чувствую этот снег, на снегоходе, на лыжах или на оленьей упряжке. Что мы мчимся быстрее, чем на самом деле, и что нам не надо возвращать снегоходы к другим снегоходам на заправке Neste, и что не надо возвращать комбинезоны к другим комбинезонам, и шерстяные носки к другим прокатным шерстяным носкам. Я начинаю играть и хочу превратить платное развлечение в историю с концом, который пока никому неизвестен. Но постепенно это становится не так интересно, я поглощена действием и моё время для игр медленно подходит к концу. Я вспоминаю, что всегда есть ответственность; и ни одна история с неясным концом больше не может это перевесить: у меня есть ответственность. С тех пор как я не одна, многое поменялось, и время одиноких игр без начала и конца прошло. У меня есть ответственность за свою жизнь, и это интереснее любых других игр. Я буду – прокладывать дорогу, принимать решения, предлагать порядок действий и делать так, чтобы никто не падал духом.

96330020_resize
Солнце восходит всего на несколько часов, но дни прибавляются, ведь день зимнего солнцестояния уже прошёл. Дальше будет только светлее.

Я веду машину по льду рано утром, и все, кроме меня, спят. Я понимаю, что у этой истории такой же неясный конец, ровно такой же неясный конец, как у тех, которые я придумываю бесконечно, с самого детства, в попытке не остаться один на один с единственным вариантом происходящего. Но здесь мои действия действительно что-то значат. В этой истории я не могу остановиться в любой момент и начать всё сначала, но я могу многое изменить, если начну танцевать с того места, где нахожусь сейчас. Эту историю мне придётся прожить до самого конца. Я думаю об этом с тревогой и радостью, мчась вперёд, проламывая пространство своим усилием, своей скоростью, своим лбом и своим намерением. Мы движемся на юг. Мы возвращаемся из Саариселки в Рованиеми, и потом – ещё дальше. Мы движемся вперёд. В Кивакко я стала крепкой как лёд. На взлётной полосе передо мной никого нет, совсем никого. Нежное полярное небо медленно и незаметно светлеет. Я аккуратно прибавляю скорость и чувствую, что вот-вот связь между колёсами и льдом оборвётся, и мы взлетим там, где больше нет аэродрома, в ста километрах к северу от полярного круга, между Рованиеми и Соданкюлой, когда вот-вот начнёт светать. Только Владо просыпается, почувствовав ускорение, и мы вместе видим застилающую окрестный пролесок золотистую снежную пыль.

96330022_resize
Мы не один раз пересекали границу полярного круга, но ещё никогда не видели северного сияния. Я думаю, куда бы мы ни шли, однажды мы туда вернёмся.

 

 

SAARISELKÄ TODAY

Я разбирала папку с рисунками и нашла старую газету из финской деревни Saariselkä. Там мы встречали зиму несколько лет назад. Лапландская газета – лапландские новости – везде чувство снега!

96320031_resizeДорога в Саариселку – лёд.

Вот что пишут в этой газете:
Количество северных сияний увеличивается.
Зима пришла вовремя, состояние снежного покрова было отличным.
Условия дикой природы Лапландии могут очень быстро меняться, важно подготовиться к изменениям погодных условий.
С собой должны быть: запас теплой одежды, горячих напитков, продовольствия, средства для разведения костра.
Расписание автобуса можно найти на остановках, а также на досках объявлений в гостиницах.
В августе в окрестностях был найден золотой самородок весом 33 грамма.
На санной горке следует не терять самообладания.
А на лыжных трассах нужно быть приветливым с другими лыжниками.
Рея Ювонен открыла кафе “Saivu” на втором этаже торгового центра “Siula”.
Художник Веса Юнттила присутствует на своей выставке в зале гостиницы “Tunturi” с девяти вечера до полуночи, а в другое время ему можно позвонить.
Ночной лес живет своей таинственной жизнью.
Лыжник может слышать, как тихо потрескивает северное сияние.
Олень не представляет опасности для человека.
В период синих сумерек чистый белый снег отражает и усиливает ночное море света от луны, звезд и планет.

96330001_resizeВ полярную ночь сумерки начинаются в час дня, и к трём уже темнеет.

За фотографии спасибо Maria Rozhkova