2011-2016: O КАФЕ НА НАБЕРЕЖНОЙ

В июле 2011 года мы открыли в Герцег-Нови вегетарианское кафе: три скромных столика, маффины с черникой, всё с собой. Всё впервые – и жить в новой стране, и вести такой непонятный, незнакомый угостительский бизнес, и самостоятельно работать за стойкой, за кассой и печь хлеб. За эти годы мы несколько раз переработали меню, выросли из take-away corner в небольшой вегетарианский ресторан, и только спустя пять лет после открытия разработали, наконец, схему работы в этом необычном городе, на нашем необычном перепутье – между Старым городом и Игало, где обычно никто никогда не держал кафе.Ошибались с людьми, находили верных людей, работали по шестнадцать часов, спали по четыре часа, подбирали музыку, фотографировали, рисовали, сверлили, попадали в проводку, сгорали от стыда и боли, если гостям не нравилось, если витрина была пуста и не успевали с кухней из-за завала на террасе, подметали осколки, обнимались с гостями, красили и выкладывали мозаикой столы, шили подушки, делали мороженое, и учились, учились, учились.

img_0916

Этим летом наше кафе впервые, после нескольких сезонов репетиций, работало как должно: мы сложили правильную команду, мы успевали поговорить практически с каждым гостем, мы сами готовили еду, мы сохраняли некоторое количество энергии для следующего дня, чтобы не сгореть. Накопленные за предыдущие годы работы долги медленно, но верно уменьшались, меню, наконец, было оформлено, витрина была каждый день готова к встрече гостей и для этого не приходилось оставаться на кухне заполночь, отрывая время от ночного сна. Пять лет – от начала до того момента, когда мы встроились в эту действительность, которую трудно было представить, набрасывая бизнес-план в Москве, и научились здесь жить. В этом году кафе закрывается: может быть, мы сдадим его в аренду, а может быть и нет. Именно в тот момент, когда всё отстроено, когда понятно, как работать и сколько зарабатывать, когда зрители аплодируют и пишут нам издалека, что всю зиму мечтают о нашей лимонной меренге, нужно – соскальзывать с этого пика, уходить, меняться, и опять начинать всё сначала. Этим летом мы сдавали какой-то экзамен, изо дня в день поднимая себя, выстраивая, оживляя и направляя вперёд. Может быть, сдали. Уходить грустно. Хотя впереди восхитительная, опасная и притягательная неизвестность. Осталось шесть дней работы.

img_3261

Самое классное в работе на кухне:

– завязывать фартук, подбирать волосы, выходить – к новому дню ;
– запах апельсиновой цедры;
– добавлять ром в миску эспрессо для тирамису;
– открывать морозильник, а там – 18, зима, холодок по ногам;
– ложку кардамона в тесто для шведских булочек;
– момент, когда заварной крем в сотейнике начинает загустевать;
– маленькие ювелирные весы;
– переводить унции в граммы, чашки в миллилитры (вначале было нужно, когда составляли рецептуры, сейчас уже нет);
– раскалывать шоколад на небольшие кусочки;
– когда готовые сэндвичи в один ряд лежат на столе;
– заполнять ящики для овощей и наводить в них порядок, выравнивать по цветам: помидоры с перцем, цуккини с брокколи, сладкий батат с тыквой, кольраби с луком-пореем;
– если в дело идет чили, обязательно кто-то чихает;
– мраморная столешница огромного стола для разделки: никогда не забыть, как затаскивали его в кухню через ступени и порог;
– противень, заполненный пирожками полностью (их влезает сорок);
– погружать руки в тёплое, тёмное и пряное ржаное тесто, вымешивать бородинский хлеб, отскребать с ладоней налипшие кусочки теста;                                                                                           – смешивать в ступке зёрнышки фенхеля, кумина и кориандра для чая, потом ударять пестиком о край ступки, слушать чистый, тонкий, идущий по кухне звон;                                        – влажный и горячий пар в печи, вырывающийся наружу после завершения хлебной программы;                                                                                                                                                          – когда с террасы приносят пустые тарелки, пустые чашки, как знак: ты сделал свою работу;

img_4059

Несколько лет мы работали на кухне с четырех или пяти часов утра. Вот люди, которых мы видели по утрам:

– Л., ночной сторож пляжа “Жаба”. В футболке с надписью “Жаба”. Сам немного смахивает на жабу. Многолетняя ночная жизнь никого не красит. Что уж говорить.
– девочки, которые возвращаются с вечеринок босиком, одетые в мужские пиджаки или рубашки, с маленькими клатчами или без них;
– мальчики, которые возвращаются с вечеринок, распевая обо всем, что видят по пути (иногда приличные мальчики, иногда гоблины);
– мальчики, которые возвращаются с вечеринок и раскачивают холодильник Матильды с мороженым. Этот холодильник, даже закрытый, обладает странной привлекательностью: мало кто может пройти мимо него просто так.
– дворник из “Чисточи”, одетый в оранжевую футболку. Иногда это Адам, иногда Зоран, а иногда – золотая Эва, добрая душа. Они собирают осколки, бумажные обёртки, пустые бутылки, забытые сандалии и другую ночную жизнь в большой зеленый мешок.

img_2129

Это самое раннее, самое таинственное, самое тихое утро: пять часов. Это те, кто еще не ложились и идут встречать рассвет: на пляжи, на лавки или в свои крошечные, душные, снятые на неделю гостиничные номера.
Около шести начинают появляться люди, которые уже встали

– мальчик в красной футбольной форме и дешевых синих кроссовках. Мальчик бегает каждое утро, вот уже почти месяц, без пропусков.
– мужчина с фантастическими усами и длинным прутиком. Зачем ему прутик? Я не знаю. Возможно, он пасет невидимых овец
– усталые, сутулые муж и жена, лет пятидесяти. Оба высокие, стрижены коротко. Проходят мимо, взявшись за руки.
– черноволосая продавщица из магазина Синиши. Сейчас придет на работу, сварит себе кофе, я так и вижу. Через час я пойду к ней за малиной.
– мужчина в хороших кроссовках (Mizuno) и футболке с надписью Budapest marathone (бежит);
– мужчина в куртке с палками для ходьбы (идет);
– мужчина с лицом директора и загаром серфера, очень не молодой (бежит);
– старый дед, который всем предлагает комнаты, никогда не болеет и много бездельничает (спускается в магазин за хлебом);
– классная женщина в черном спортивном костюме, похожая на Фанни Ардан. Улыбаемся друг другу, но я не знаю на каком языке она со мной здоровается (энергично идет, работая руками, переходит с шага на бег, но пробегает немного, опять идет);
– Матильда. Приходит к своему холодильнику и коротает время, пока не приедет фургон Fricam, полный мороженого. Принимает заказ, подписывает накладную, опять закрывает холодильник и уходит. Две ее дочери придут в десять, а до этого, говорит Матильда, нет смысла начинать, все равно никто не покупает по утрам мороженого… (а я раньше любила так завтракать);
– Радмила. Она из Белграда, продает керамические чашки, кораблики и стеклянные бусы. Два чемодана с этим сувенирным добром ночуют у нас, Радмила ставит свой столик прямо напротив наших дверей. Все кораблики, чашки и бусы делает ее дочка;
– две норвежки. Норвежки – это наугад, они молчат и не знаешь, откуда они и сколько им лет. Они молча идут, не особенно глядя по сторонам. У той, что повыше, на ногах – грузы, наверное, по килограмму. Рядом ней бежит хаски. У той, что пониже, очень решительное лицо. По-моему, они тренируются для очень, очень длинных дистанций.
– местный житель, который всегда идет плавать в шесть тридцать и проплывает “Жабу” несколько раз.

img_4103

Люди создают шум и утренняя тишина давно раздроблена: она восстановится потом, в октябре, когда год повернёт на зиму, закончится смоква, умолкнут цикады и опадут олеандры. Летом тишины нет. Постепенно начинают приезжать машины. Проезд по набережной с шести до восьми, дальше шлагбаумы на въездах опускаются.
– фургон пекарни “Шушич”. Белый. С большой надписью на боку – “Шушич”. Он привозит хлеб в магазин Любо и в магазин Синиши. За рулём у него – безумный водитель-баламут, который всегда сигналит нам, мчась мимо, и норовит прижаться носом своего фургона, если вдруг встречает на дороге;
– фургон мороженого Fricam. У него внутри, как и в нашем морозильнике, зима и много-много картонных коробок. Fricam не прочь проехаться с ветерком, поломать нижние ветки итальянского дуба напротив пляжа и лихо развернуться около лестницы Даницы Томашевича;
– оранжевый мусорный фургон “Чисточи”. Мини-версия, для узких улиц. Забирает мусор из больших мусорных баков около туннеля и из всех кафе, магазинов, пляжей, блинных и т.д. Наши мусорные мешки забирает тоже. Иногда он запаздывает, болеет, не приезжает вовсе. Мусор скапливается около каждого дерева, каждого столба. На следующий день тогда приезжает товарищ побольше – большой оранжевый фургон, который одолжили из Мойковца, пока не закончится сезон;

_mg_1677

Медленно наступает утро, плещет вода. В это время Л. подметает на пляже (“Жаба” – не песочный пляж, а бетонный пляж-платформа, с которого удобно нырять).

Вдалеке у входа в бухту показывает лайнер, который идет либо в Котор, либо в Дубровник.
Снулый рыбак Борис, напоминающий сома, в извечной своей синей рубашке заводит моторку.

И солнце освещает противоположный склон бухты, деревню Нивице и церковь на гребне холма. Началось. Ещё один рабочий день – начался. Все пружины заведены. Все моторы работают. С итальянского дуба осыпаются сухие листья. За шесть лет мы видели, как пляж переходил из одних рук в другие, как сын Любо превратился в подростка и стал работать, как Синиша менял продавщиц, как приходили всё новые и новые коты к рыбакам на набережной, как одни и те же гости приезжали из лета в лето, говорили одни и те же слова и никто особенно не менялся, кроме детей, которые росли.  Мы допиваем кофе. Мы готовы. Кофемашина Gaggia, конвекционная печь Rosella Unox и огромный морозильник Forkar, хранитель наших сокровищ, исправно держат температуру, и каждая баночка-коробочка с приправой, крупой, травкой или орехами аккуратно подписана.

This slideshow requires JavaScript.


Поднимается ветер, море начинает дыбится и сначала неловко, а потом всё ловчее и увереннее выбрасывается на пляж, вылизывает его до самых стен, смывает и уносит все следы короткого, безумного лета. Скоро наступит зима. Скоро наше кафе, работавшее здесь несколько лет, как перекрёсток и место встречи для самых разных людей и замыслов, место соприкосновения северной дисциплины и южного жара, закроется, а мы соберём всё, чему научились здесь, запомним всё, что так крепко любили здесь, вычистим до блеска печи, холодильники, морозильники и самые дальние, полные пауков и осколочков недоступные углы. Следы этих шести лет остаются – в нас, в наших телах, в наших позвоночниках, день за днём выстаивавших по двенадцать часов в вертикали, в наших пальцах, больших и указательных, ноющих от чрезмерных нагрузок, в коже, обожжённой о раскалённый металл, в умении двигаться скромно и экономно, пересекаясь с полными подносами и тяжёлыми противнями, не задевая, не роняя, передавая, предугадывая, помогая друг другу на этом небольшом, живом, движущемся без остановок пространстве. Следы этих шести лет отпечатываются в нас – никогда и нигде мы не встретили бы столько людей, никогда и нигде мы не смогли бы увидеть их так, как могли, работая для них, передавая с каждой чашкой кофе, немного того внимания, за которым – а вовсе не за едой, кофе, музыкой или видом на море – они приходили и приходят сюда. Be the change you wish to see in the world, – написано на доске, висящей на стене в нашем небольшом внутреннем зале (курить нельзя, столы выложены мозаикой и выкрашены в бирюзовый, на деревянном подоконнике светится бисерный турецкий светильник). Мы старались, иногда получалось. Будем стараться и дальше.

Про ветку, лежащую на земле

Шесть лет назад утром, поднимаясь после пробежки домой, я увидела на земле ветку, похожую на рога оленя.

На какое-то мгновение мне показалось, что между нами нет особой разницы. Это ощущение тут же исчезло, и мне вновь стало одиноко, но я запомнила его: оно было слишком отчётливым и спокойным, чтобы быть нереальным.

После душа я долго стояла на крыльце, завернувшись в красное полотенце. Я бежала сорок минут. Сорок минут вверх и вниз, по лестницам и по дорогам, немножко по набережной, и снова вверх и вниз, в новых кроссовках, отражаясь в витринах. Первый раз я бежала радостно и спокойно, на вдох и на выдох, просто потому что я есть и потому что есть всё остальное, и усталость пришла лишь когда я уже поднялась домой и стояла в полотенце, наблюдая за сонными играми утренних котят. Усталость вновь очертила мои границы: мне двадцать три, я учусь жить в новой стране, учусь бегать, дышать, видеть, вести дела, говорить на чужом языке, водить машину, готовить, обустраивать дом, быть вдалеке от родных – и всё это одновременно. На набережной закрыты все рестораны, где мы пировали по вечерам в июле и в августе, и где в сентябре ужинали под грохот штормов и смотрели, как волны перехлестывают через заграждение, а все пляжи уже были под водой. Сегодня солнце и в единственном оставшемся открытым кафе, под виллой “Аквариус”, занят единственный столик: двое мужчин с газетами, чай с лимоном, полная окурков пепельница. Я очень долго молчала, присматриваясь к своей новой жизни, но после бега, когда пришла пустота ума, мне удалось что-то уловить и теперь мне хочется писать как можно больше слов.

В одиннадцатом классе на выпускном изложении по русскому языку я выбрала себе тему – образ Чацкого. Написав несколько страниц о нём, я вдруг заметила, что пишу что-то другое. Мне не было хорошо там, где я находилась, и поэтому я писала историю о месте, где хорошо бывает. В этой истории я была довольно древней, но очаровательной и дерзкой старухой, а вокруг был маленький город у моря. В этом городе росли апельсиновые деревья и были запущенные сады. Я ездила на старой машине в этой истории и у меня было много друзей. Сады были окружены старыми чугунными оградами, ворота скрипели. Люди были смуглыми, потому что солнца было много. Море было повсюду. Я очнулась, когда до конца экзамена оставалось несколько минут, и нужно было сдавать чистовик изложения. Разлинованные листки бумаги, листики апельсина на полях. Я не помню, что я сделала с этой историей. Но потом, спустя несколько лет, стало понятно, что эта история сделала со мной. Мы переехали в крошечный город, где росли апельсиновые деревья, стояли закрытые виллы, окружённые запущенными садами, от солнца хотелось скрыться, так его было много, с чугунных оград шелушилась краска, а по ночам в приморских соснах кричал сыч. Я не успела состариться, мне было двадцать три, мы ездили на старой машине, вместо моря был залив, сады были вокруг других домов, а мы стали жить в доме возле оврага и вокруг нас, предельно близко, жила живая, шумная, незнакомая, неразлинованная природа. Мы открыли фирму и готовились открывать кафе, чтобы работать в этом городе, на этой земле, среди этих людей, живых, настоящих, суровых людей, и довольно часто нам было не по себе от того, на что мы решились, но слишком много денег и энергии уже было вложено в этот замысел, чтобы можно было сказать – “Я боюсь” и вернуться назад. Поэтому нам оставалось только работать, делать невидимое видимым, делать то, что пугает нас, делать то, что нам самим кажется невозможным.

 

IMG_2818
Мы провели лето в этой комнате, а спустя год открыли здесь кафе.

В начале осени я читала книгу про орегонских лесорубов, пустые ожидания, усталость, бесконечный зимний дождь, чувство собственной силы и крики диких гусей, крики канадских гусей, которые летят из Канады на юг, возвещая зиму. Я читала про их огромные стаи, растянутые в небе клином, как буква V, что проносятся над твоим домом ночь за ночью. Мне нередко было одиноко, но впереди меня что-то ждёт, и глубоко внутри я всегда знала, что я не одна. Я не могла привыкнуть к происходящему, слишком много было нового, сдвинулось всё. Я нашла сайт, где можно послушать крики разных птиц: и послушала всех, о которых рассказывает Хэнк в том отрывке. Утром, пока Владо варил нам кофе, перед тем как отчаливать в автосервис, я пыталась представить себе, что чувствуешь, если слышишь их не когда у тебя под солнцем зреют мандарины и котята развалились на крыльце (белые животы), а когда выходишь один в темноту и позади у тебя больше, чем пятичасовой сон, нагретое одеяло, запотевшие окна в кухне, запах кофе, едва растопленная печка, и дождь совсем недавно кончился (шёл двадцать часов). И впереди есть только спокойное, одинокое, безжалостное пространство, искристая пустота, вся твоя жизнь, и ты берешь ружьё, и кто-нибудь из них вскрикнет, и тогда почувствуешь, что они тоже это знают, и потому так кричат, и будешь двигаться дальше – даже если с твоего крыльца тебе этого дальше не видно. Гагара – она действительно кричит так, что невольно остановишься; когда на закате гладь озёр становится зеркальной, но отражения в воде ещё видны. Она кричит – Я здесь, а где ты? Я здесь, а где ты? Я здесь, а где ты? Я здесь. Ей тоже нужно, чтобы её нашли, ты останавливаешься, сердце морозит; и это всё равно, что твой крик.

Мы путешествовали по стране и старались увидеть её и понять, чем мы могли бы здесь заняться. Мы нашли место, откуда было здорово любоваться морем, и решили попробовать. Оно на маленькой фотографии в правом углу:

Мне кажется, что со мной происходит больше, чем я делаю. Запускаю стирку, перевожу доверенность на сербский, отвечаю на письма, пеку вафли, глажу
котёнка, переставшего бояться, обгоняю длинный грузовик и даю обогнать себя другому, вижу впервые горы нашей новой страны, смотрю на девочку, которая придёт забрать сдачу и пустые чашки, утешаю папу и маму, ведь они не могут привыкнуть к расстоянию, которое теперь разделяет нас, подметаю пол, заказываю бренди, наблюдаю, бегу, на четыре шага вдох, на четыре шага выдох, звоню по телефону или останавливаюсь перед своим отражением в витрине. Внутри происходит что-то большее. Я впервые ощущаю, как движется и преображается мир вместе с нашим замыслом, как пространство меняется по мере того, как мы меняемся мы, а мы идём к тому, чтобы очень сильно измениться – раздеться, сгореть, увидеть друг друга не так, как мы друг друга представляли, уставать до внутренней немоты, начинать каждый день как впервые, засыпать каждую ночь так, будто есть только сейчас. Ни один тренинг личностного роста, где твои границы взламывают, не дал бы нам таких глубоких внутренних изменений, какие произошли с нами за эти шесть лет с того момента, как мы решили уехать из Москвы и открыть новое дело в Черногории. Переезд стал для нас огромным ускорением и мы учимся жить внимательнее. И теперь как с веткой, похожей на оленьи рога, я везде вижу знак того, что движение бесконечно и ты не имеешь права опускать руки, даже если тебе очень страшно; ты будешь идти вперёд и ты найдёшь поддержку там, откуда ты ничего не ждал; ты ничего не теряешь, даже если что-то становится прошлым; никакие куски не откалываются от тебя, даже если ты остаёшься один; и в каждом из этих простых действий – звонок, стирка, беседа, решение – я вижу всё равно, что знак, всё равно что взмах руки, которым ты отвечаешь на этот крик, принадлежащий одновременно тебе и другому, – И я здесь. Вот, это я. Я здесь.

 

 

DREAMING BEARS

Апрель. Происходит то, что я предчувствовала в начале года, о чём просила и чего ждала.
Две последние недели мы провели в переговорах с нашим партнёром о том, как, на каких условиях существует дальше кафе.
Ездили в Тиват, мало спали, чувствовали как окаменели скулы от эмоционального напряжения, много работали и несколько раз звали в помощь Владо. Он, кстати, единственный из прежней команды, с кем мы решили продолжать работу.
Партнёр приехал очень внезапно и нам пришлось ответить на вопросы, которые давно ждали ответа.
В поиске правильных решений слушали всё – инстинкты, тело, интуицую, разум, душу, подсказки из пространства, мудрость старых вьетнамцев и индийцев.
Будет ли дальше существовать кафе? Сколько мы ещё готовы вкладывать здесь свои время и энергию, ежедневно наполняя это место, создавая его заново, как замок из ветра? Действительно ли мы хотим заниматься этим и дальше, или пришла пора выбрать новое направление для концентрации усилий?
Мы будем работать в кафе до конца 2016 года, а потом передадим его дальше – пока я не знаю, будет ли это аренда или продажа; время покажет.
Мы будем работать в кафе до конца 2016 года, потому что мы ещё не всему научились, хотя за шесть лет работы мы почти стали понимать и видеть эту суровую окраинную землю, этих весёлых людей и их ощущение своей земли, своего города, своего места. Но мне – не знаю, как В. – ещё предстоит учиться здесь: искреннему гостеприимству, терпению, самозабвенности, преданности, заботе без самопожертвования, умению отдавать и умению принимать тех, кто приходит.
Мы будем работать в кафе до конца 2016 года, прощаясь с этим периодом своей жизни и постепенно готовясь к переходу; к переходу в новое неизвестное пространство с иными задачами, куда и страшно идти (там будет всё куда серьёзнее), и очень хочется попасть (все маленькие дети хотят поскорее стать большими).Вчера мы были у нотариуса и оформили некоторые бумаги, которые могут понадобиться для будущих сделок, а потом попрощались с партнёром.
Это завершение двух недель, когда мы были предельно осознанными, внимательными, спокойными и собранными, планируя будущее так, чтобы не слишком сильно нарушить, или разрушить настоящее, чтобы не вмешиваться в его спокойный и мягкий ход.

Последнее время я ношу только два украшения: широкое бронзовое кольцо с вычеканенными листьями (как обручальное), и подвеску с фигуркой духа-медведя из Калевалы. Оба предмета из Скандинавии.
Когда психика немного успокоилась после всего этого интенсива, мне приснился сон о медведях.

IMG_5388_resize
Я ложусь в одиннадцать, встаю в четыре-сорок и, видимо, попадаю в фазу быстрого сна, так что удаётся запоминать сновидения – свет, звуки, фактуры, запахи, эмоциональные ощущения и сюжетные ходы.

Сон о медведях

Мы были в большой светлой и просторной комнате. По ощущению – дом деревянный (так пахнет, такие звуки), старый. Окна большие, есть две двери. В комнате стоят парты, но много и свободного пространства. Здесь был семинар – преподавали и йогу, и сдс (тренинг самозащиты), и цигун, и вдобавок литературное мастерство. Всё подходило к концу. Я помню длинноволосого учителя йоги из Америки, он с одобрением прокомментировал тот момент, когда Владо сел на пол и открыл свою книжечку, чтобы записать какую-то технику или деталь.
Постепенно все люди исчезли, мы остались вдвоём с мастером по литературному мастерству и принялись убираться.
Я рассказывала ему о колоссальном объёме энергии, которая сопутствует нашему рождению, и о том, как постепенно она идёт на убыль.
Как и всегда наяву, я больше хотела слушать его, но была слишком возбуждена, чтобы замолчать, и поэтому говорила.
Он, как и всегда наяву, был в чёрных вельветовых брюках, чёрном пиджаке и бледно-голубой рубашке.
Внезапно, взглянув в одно из окон, я увидела как мимо него проходят три больших чёрных медведя.

Это окно вело в холодную проходную комнату, из которой можно было попасть на улицу.
Я испугалась, увидев медведей, но не слишком сильно. Вот что я о них знала:
– они очень большие, словно кости раскопок из палеонтологического музея, вдруг обрели плоть, шерсть, и ожили;
– это медведь, медведица и медвежонок;
– предсказать их поведение невозможно;
– сейчас они выходят из дома на улицу, но они знают, что мы здесь, и избежать контакта нам не удастся;
Я вижу, как движутся их холки. Они просто огромны. Длинные лапы, вытянутые морды, чёрная шерсть. Старые, древние медведи, которые жили задолго до людей.
Медведи исчезают из поля зрения, страх усиливается, ни я, ни мастер не знаем, что делать, мы одинаково беспомощны перед этой силой.
В комнате две двери: одна ведёт на улицу, другая в другую комнату.
Кто-то начинает шатать уличную дверь, пытается её проломить и на двери возникает пробоина, как от удара когтистой лапой.
Мы начинаем паниковать, я вскрикиваю, мы спешно покидаем зал для семинара через другую дверь.
Мы оказываемся в другом пространстве, в моей уфимской школе-лицее номер 106.
Снаружи белёсый зимний день, я ощущаю это по цвету и освещению голубых стен холла.
Медведи перемещаются вместе с нами и пытаются ворваться в главные двери. Мы видим их.
Мы прячемся за угол, отчаянно ища способ противодействия и защиты, хотя оба чувствуем, что против этого бессильны и ружьё, и двери, и ножи, и убежать невозможно.

Тогда я вспоминаю историю, которую читала недавно наяву. Это была история о тайском монахе, который шёл по джунглям в медитации и вдруг увидел тигра, готовящегося к прыжку. Монах не стал бежать. Он остановился и обратился к тигру. Он сказал: Тигр, если наши судьбы связаны и тебе нужно моё тело, тогда возьми его. Если оно не нужно тебе, то ступай своей дорогой. И тигр не стал прыгать.
Я понимаю, что это единственный возможный способ поведения в данной ситуации.
Медведи врываются в двери школы, выламывая их, и слегка поскальзываются на мраморном полу, выпускают когти.
Я вырываюсь из-за угла, где пряталась, и кидаюсь им навстречу так, как будто хочу обнять всех троих, как будто мы не виделись тысячу лет и наконец-то нашли друг друга.
Мы превращаемся в весёлую потасовку, катаемся по полу, смеёмся, я пытаюсь почесать их под подбородком и за ушами, часто моя рука оказывается в чьей-то пасти, огромной и красной, но эта пасть тоже захлёбывается от радости и прикосновения зубов очень нежные.
Они по-прежнему очень большие, но это не вызывает никаких неудобств.
В этой потасовке мне не больно, не страшно, но хорошо почти до слёз, как бывает от очень сильной любви.

Дальше я помню ещё много подробностей, но все ключевые моменты здесь.
В школе большой праздник в честь нашей встречи. Взобравшись на спину одного из медведей, я еду по школьному стадиону.

Про снег, Черногорию и движение вперёд

Когда мы только переехали в Черногорию шесть лет назад, мне не сразу удалось понять, что это по-настоящему и теперь многое будет не так, как раньше. Например, снег. Однажды вечером я поняла, что в городе, который мы выбрали для жизни, не будет снега зимой. Вообще. Мы видели в этой стране весну и лето, мы медленно вникали в эту жизнь, медленно брали разгон, чтобы остаться здесь, работать здесь, освоиться в новой действительности и первая зима ждала нас впереди.

Мы сидели в кафе «Фирма» на балконе, и вечерний официант Саша бродил по залу – то с сигаретой, то с телефоном, одинокий временный хозяин места в зеленом фартуке. Сначала грохнуло, потом был порыв ветра, потом начался дождь, и парковый бомж пришёл и сел под балконом. Саша втащил крошечный холодильник с мороженым “Frikam” внутрь и убрал все подушки со стульев на террасе. Вообще подушки он убрал заранее, очень предусмотрительно. В холодильнике всего четыре вида мороженого: плазма с печеньем, ваниль, лесные ягоды и шоколад. Когда начался дождь, то стало понятно, что мы пока никуда не идем. У нас не было зонтов и мы бы промокли до нитки, добираясь до дома. Завтра будет марафон – от Герцег-Нови до Нивице, это на той стороне бухты. Мы открыли гугл-карты и посмотрели расстояние: получилось, будут плыть два километра через бухту.

По телевизору пошла реклама и вдруг, отвлёкшись на неё, я увидела снег. Я увидела снег и поняла, что скучаю по нему до слёз – по снегу, по дороге на север, по нашим зимним путешествиям вдвоём или в компаниях, по тому, как снег учит меня и даёт остро почувствовать своё присутствие в настоящем, он как колокол, который напоминает мне – вот здесь, прямо сейчас.

IMG_4182_resize
Шесть лет назад мы впервые приехали в Черногорию и спустя неделю решили здесь остаться. Это было неожиданно даже для нас самих!

 

Я вспомнила зимние вечера в «Кофебине» после работы. Наши путешествия почти всегда начинались из “Кофебина” на Пятницкой. Наши путешествия почти всегда были в одном направлении. Наша история вообще началась оттуда, из этого места – мы увидели друг друга именно там и там, среди шума эспрессо-машин, запаха кофе и томного золотистого света мы перестали быть одинокими. Собираясь в дорогу, мы непременно заезжали в эту кофейню и наливали ароматный фильтр-кофе в большой термос. Все бариста были знакомыми, потому что ещё недавно я сама работала за этой стойкой, и все желали нам доброго пути. Обычно мы уезжали из Москвы так, чтобы избежать пробок – под вечер или в середине дня. Когда все люди возвращаются домой или уже вернулись, мы садились в машину и начинали двигаться на север, прихлёбывая кофе и слушая ночной блюз. Впереди тысячи километров. Кофе ещё горячий. Следующий день мы встретим уже среди хвойного леса и, поджидая своей очереди на границе, сможем выйти из машины, погладить замшелый гранитный валун. Оставив за собой длинную тяжёлую ночь на трассе, оставив далеко позади Москву и её тяжёлую поступь, мы оказываемся на севере и на свободе. Но мы не останавливаемся и двигаемся дальше.

В одно из таких путешествий я сама начинаю чувствовать дорогу. Моя дорога начинается сразу после границы: я сажусь за руль, под колесами лёд, до нового года три часа. В отдалении из темноты взрываются редкие фейерверки, в остальном тихо. Я не очень хорошо вожу машину, у меня нет опыта. Я опасаюсь обочин, поворотов, ремонта на дорогах, всех встречных, всех догоняющих, всех вообще, а также возможных животных, светофоров, крупных населенных пунктов. Не говоря уже об огромных траках. Я не опасаюсь льда, потому что мне его не избежать. За полярным кругом, за сто километров к северу от Рованиеми, шоссе идет по взлётной полосе бывшего аэродрома, солнце бьёт нам в самый лоб, низкое полярное солнце, красновато-золотое. Вьётся снежная пыль, мы почти взлетаем. На заднем сиденье слева – наши лыжи, наши сумки, бумага для рисования. Мы съезжаем с дорог, чтобы заправиться. На заправках мы покупаем по стаканчику горячего какао и я выхожу сделать первый глоток на улицу. Какао вспыхивает у меня внутри огнём, обжигает гортань, вокруг синие, розовые и лиловые пустыни мороза, неподвижный свет заправки, бензиновые шланги, с грохотом прошедший мимо длинный грузовик. Мы возвращаемся на шоссе и даже Владо задрёмывает от бесконечного повторения льда, полосы деревьев, полосы поля. Я воспринимаю это как проявление доверия. Однажды ночью я торможу в пол, все просыпаются, смотрят на оленя. Куда мы едем, почему мы еще не приехали? Это не так важно. Вот он стоит, зимний, космический, тёмный зверь. Глаза как у всех зверей в свете фар. Когда видишь зверей ночью во время одинокого движения по пустынной стране, то перехватывает дыхание, хочешь или не хочешь. У меня перехватывает дыхание даже от белки. Она кажется чёрной на снегу, проскальзывает между колесами, я даже не успеваю нажать на тормоз. Кролики, застывшие на обочинах, совсем белые, их с трудом различаешь. Иногда кто-то просит остановиться и фотографирует природу. Я даже не выхожу из машины. Ночного оленя никто не фотографирует. Я объезжаю его и делаю машине навстречу знак, чтобы она была осторожней. В России так предупреждают о засадах, здесь – об оленях.

96320031_resize
Моя дорога. Учусь водить и видеть.

А потом мы приезжаем в Кивакко. В доме нет воды и машина не заводится несколько дней, стоят морозы. Ночью, когда все заснули после ужина, я растапливаю снег в кастрюле на плите и мою посуду. В шкафчике есть упаковка кофе и фильтры. Вместо душа Владо бросается в снег и плавает в нём. Я тоже так делаю, потому что я всегда прыгаю, когда он прыгает; неважно, куда. Я никогда не могу от этого удержаться. Я прыгаю в снег, в раскалённую сауну, в глубокое озеро с вышки в пять метров, в ледяной ручей, во все изнурительные тренировки и голодания, которые он устраивает. Сначала все это чуждо мне, но мы вместе. Наша близость означает, что я не могу и не буду удерживаться в стороне, на берегу, внутри дома. Это начинается в Финляндии. Это продолжается в Черногории, где мы уже шесть лет работаем к плечу день ото дня. Чтобы узнать друг друга. Чтобы увидеть друг друга. Чтобы перестать казаться друг другу сильными, идеальными, неподражаемыми, уверенными или умелыми. Утром я встаю первая, заворачиваюсь в полотенце и выхожу в застывшие минус тридцать один. В снегу – чёрная кайма сажи вокруг уличной свечи, которую мы зажигали вчера вечером. Небо тихого сиреневого цвета. Ещё одна потухшая свеча около дровяного сарая. Я не могу привыкнуть к этой тишине. Кивакко стоит в лесу. Огромные сосны встряхиваются время от времени, и снег с их ветвей соскальзывает вниз. Кроме этого нет никаких других звуков.

96330001_resize
Кивакко находится в глуши. От дома к ручью спускается деревянная лестница, около ручья выстроена маленькая сауна. Вокруг только лес.

Я выбираю такое место, чтобы меня не было видно из окон, скидываю полотенце и ныряю в снег лицом, колкий, но мягкий. Я переворачиваюсь на спину и вижу это нежное северное небо. Все спят после долгого дня дороги, уже восемь часов, воды в трубах по-прежнему нет. Я проверяю, но её нет. Мне не хочется возвращаться в дом, хотя на мне всего лишь одно полотенце. Сегодня первое января. Нет, может быть, второе. Начинается год, который будет для нас годом больших и ответственных, но при этом спонтанных решений. Мы поженимся, но внезапно и без ритуала. Мы проведём медовый месяц, путешествуя с палаткой по сосновым лесам и самым чистым в мире озёрам. У меня появится бубен из оленьей кожи. В последний день этого путешествия я буду сидеть в траве, держа его на коленях и напевая, я буду спрашивать себя – куда мы отправляемся? Правильно ли то, что мы делаем? Почему, если нам так нужен север, мы уезжаем на юг? И ответ на все эти вопросы я узнаю спустя шесть лет. Шаманский бубен напитается влажным приморским воздухом, но это не сделает его или меня – слабее. Мы организуем несколько сделок, подготавливая себе место для работы или учёбы. Вернувшись из Финляндии, едва успев выдохнуть, мы сядем в самолёт и прилетим в Черногорию, которая станет для нас нашей новой страной. Здесь мы будем изо дня в день преодолевать трудности, сталкиваться с действительностью, знакомиться с самими собой. Мы устроим кафе, где будут делать веганский брауни и хороший капуччино, овощные крем-супы и другую честную еду, где можно будет послушать нежную музыку Джо Хисаиси, глядя на Адриатику. Я узнаю на своём опыте, что такое депривация сна, истощение, аменоррея, и мне придётся научиться заботится о своём теле вдумчиво и серьёзно. Я узнаю, как много радости может доставить возможность отдавать и служить, я начну смотреть людям в глаза. Хотя никакого опыта в этом деле у нас нет, но мы уверены в том, что нам нравится, в том, чем мы хотим поделиться с другими, в том, что есть смысл работать хорошо и честно, и поэтому мы – научимся.

Это не будет легко. Лёжа в снегу тем утром, я ещё не знаю об этом ничего. Мне немного тревожно, потому что есть предчувствие, что личности придётся не один раз сломаться и это будет очень больно. И вместе с этим – мне весело, как волку в погоне за добычей, потому что где-то внутри я знаю, что это будет хорошо, целительно и интересно, и то, что я получу, если не испугаюсь, нельзя будет сравнить с набором мнений и верований, впечатанных в меня в детстве. Возможно, я несколько лет не увижу снег, но я запомню его навсегда.

96320033_resize
Олени приходят к нашему дому, выкапывая ягель.

После завтрака мы звоним по телефону, который указан как телефон для решения проблем, нам отвечает Тоони. По-английски – ни слова. Мы немного говорим по-фински, но сказать можем немного: – Это Кивакко, – сообщаем мы. – Вода – нет.

Тоони приезжает через сорок минут на красном фургоне, сразу лезет куда-то на крышу, потом заходит в ванну, смотрит трубы, много говорит по-фински, потом заключает:
– Айс!
– Айс! – соглашаемся мы.
– Ноу уатер, – поясняет Тоони и указывает на трубу и на землю. – Айс!
Мы смеёмся вместе с ним, он уезжает и возвращается с напарником. Напарник пытается исправить трубу, но он такой огромный, что с трудом помещается в ванной, у него мало что выходит. Тоони, поломав голову и переговорив с напарником, пытается объяснить нам ещё раз:
– Айс!
Может быть, вода появится, если немного потеплеет.
Может быть, тогда и наша машина заведется, пока она не заводится.

Зато начальник Тоони распоряжается вернуть нам двести евро за такие дела. Это неожиданно, но очень кстати! На эти двести евро мы берём напрокат два снегохода. Четыре часа дня, уже изрядно стемнело. Мы смотрим на карту и выбираем самый длинный маршрут, пролегающий по сопкам, по лесу, вдоль дороги. Поверх собственных курток мы одеваем тяжёлые зимние комбинезоны, вместо шапок натягиваем балаклавы и большие шлемы. Тот, кто сзади, всегда мёрзнет. Тот, кто спереди, – никогда. У меня горят пальцы. Руки немеют, потому что снегоход тяжелее меня. Мне нужно много сил, чтобы с ним справиться. Сквозь шлем и толстый комбинезон я не чувствую никакого ветра. Впереди красные огоньки снегохода Владо, то и дело они скрываются за поворотом или в низине. Я представляю, что нам нужно пройти всё расстояние, как можно быстрее, потому что вот-вот начнется метель. Нужно успеть добраться до стоянки. Я не хочу ночевать в снежной пещере. Я не хочу вмёрзнуть в снег, как Амундсен, когда ему было двадцать. Большей частью мы несёмся по лесу, иногда я срезаю дорогу, ныряю прямо в снег и нас швыряет на целине, снегоход переваливается и кое-где немножко буксует, надо прибавить, потом впереди опять возникают красные огни первого снегохода; он поджидает нас. Под шлемом у каждого балаклавы: они закрывают нос и рот. Взобравшись на сопку, мы оказываемся совсем одни среди чёрного ветра. Мы останавливаемся и оглядываемся вокруг. Круглое чёрное небо. Ни одного цвета, кроме чёрного и снега. Никаких деревьев. Ветер. Огромная снежная равнина, наполненная ветром. Мы проезжаем странные ворота с занавесами из толстых верёвок. В свете фар они раскачиваются на ветру, как места для камланий, как живые знаки и предупреждения. Это просто загородки для оленей, верёвки пугают оленей. Но вместе с тем это – не просто загородки для оленей. Там на севере все вещи приобретают иное значение. Мы ныряем в эти ворота и оказываемся по другую сторону. Вообще-то, нет ещё и семи, но стемнело уже в четыре. Нам нужно продержаться ещё несколько километров, хотя у меня совсем затекли руки. Я смотрю на ныряющие, исчезающие огоньки первого снегохода и представляю, что мы едем спасать кого-то, кто нуждается в нашей помощи, что я здесь так давно, что мне не нужны метки на столбах, обозначающие трассу для снегоходов, что я и так чувствую этот снег, на снегоходе, на лыжах или на оленьей упряжке. Что мы мчимся быстрее, чем на самом деле, и что нам не надо возвращать снегоходы к другим снегоходам на заправке Neste, и что не надо возвращать комбинезоны к другим комбинезонам, и шерстяные носки к другим прокатным шерстяным носкам. Я начинаю играть и хочу превратить платное развлечение в историю с концом, который пока никому неизвестен. Но постепенно это становится не так интересно, я поглощена действием и моё время для игр медленно подходит к концу. Я вспоминаю, что всегда есть ответственность; и ни одна история с неясным концом больше не может это перевесить: у меня есть ответственность. С тех пор как я не одна, многое поменялось, и время одиноких игр без начала и конца прошло. У меня есть ответственность за свою жизнь, и это интереснее любых других игр. Я буду – прокладывать дорогу, принимать решения, предлагать порядок действий и делать так, чтобы никто не падал духом.

96330020_resize
Солнце восходит всего на несколько часов, но дни прибавляются, ведь день зимнего солнцестояния уже прошёл. Дальше будет только светлее.

Я веду машину по льду рано утром, и все, кроме меня, спят. Я понимаю, что у этой истории такой же неясный конец, ровно такой же неясный конец, как у тех, которые я придумываю бесконечно, с самого детства, в попытке не остаться один на один с единственным вариантом происходящего. Но здесь мои действия действительно что-то значат. В этой истории я не могу остановиться в любой момент и начать всё сначала, но я могу многое изменить, если начну танцевать с того места, где нахожусь сейчас. Эту историю мне придётся прожить до самого конца. Я думаю об этом с тревогой и радостью, мчась вперёд, проламывая пространство своим усилием, своей скоростью, своим лбом и своим намерением. Мы движемся на юг. Мы возвращаемся из Саариселки в Рованиеми, и потом – ещё дальше. Мы движемся вперёд. В Кивакко я стала крепкой как лёд. На взлётной полосе передо мной никого нет, совсем никого. Нежное полярное небо медленно и незаметно светлеет. Я аккуратно прибавляю скорость и чувствую, что вот-вот связь между колёсами и льдом оборвётся, и мы взлетим там, где больше нет аэродрома, в ста километрах к северу от полярного круга, между Рованиеми и Соданкюлой, когда вот-вот начнёт светать. Только Владо просыпается, почувствовав ускорение, и мы вместе видим застилающую окрестный пролесок золотистую снежную пыль.

96330022_resize
Мы не один раз пересекали границу полярного круга, но ещё никогда не видели северного сияния. Я думаю, куда бы мы ни шли, однажды мы туда вернёмся.

 

 

2016: RESOLUTIONS

Как быть счастливой? Как всё успевать? Как не поддаваться унынию? Чего я вообще хочу и куда двигаюсь?
Недавно я размышляла обо всём этом в действии, а потом села и для начала составила список, выделила самые важные сферы в жизни. То, что делается. То, что хочется. То, что интересно. То, что необходимо. Вот такой у меня получился план на ближайшее время – наверное, на ближайший год.

1. Кафе “Peter’s Pie & Coffee”
Это наша основа, источник средств к существованию, живой механизм, который нуждается в нас, во мне – в моём физическом и творческом присутствии.
Сейчас мы работаем вдвоём, ребят на зиму отпустили – для них работы нет. Full-time – c 7:30 до 21:00 примерно.
Это интересная практика. Всё время нужно быть “при исполнении”, но при этом провести столько времени в постоянном напряжении невозможно. Мы уже проходили это в первые годы работы в Черногории и я до сих пор ощущаю последствия этого трудного, изматывающего времени.
Сейчас работаем по-другому. С уходом ребят высвободилось огромное количество энергии, которое уходило на контроль, делегирование задач и общее ощущение бессмысленности происходящего. Если её распределять правильно, то сил хватает на всё и с избытком.
Знаю, что впереди лето, а летом скорости выше, людей больше, так что будет немного труднее, чем сейчас.
Использую это время, тренируясь быстро переключаться, учусь отдыхать и расслабляться, а также делать всё внимательно и с удовольствием. Это самое главное. Это время моей жизни. Это то, чего я хотела. Это моя жизнь.

В кафе всё устроено так:
– работа на кухне (десерты, выпечка, хлеб, сэндвичи, супы, горячие блюда – разработка, приготовление, сервировка)
– работа в баре (кофе, соки, смузи, чай, алкогольные коктейли – разработка, приготовление, сервировка, обучение)
– общение с гостями (то, ради чего всё это вообще затевается)
Часто эти три вещи приходится делать одновременно – сложно, но уже получается лучше, чем прежде.

– новое меню
– новый сайт (структура продумана, но не хватает усидчивости, чтобы довести это всё до ума)
– нормативы для кухни (рецепты, фотографии, инструкции)
– страничка в facebook (вести, следить, отвечать на комментарии)
– инстаграм кафе и его связь с facebook

2. Йога

– преподавание
– собственная практика
– медитация
– чтение, видео, постепенное изучение анатомии, физиологии, философии и истории

Сейчас я веду классы один или два раз в неделю. Приходят от девяти до четырнадцати человек. Возраст – от 25 до 60 лет. Некоторые только начинают, многие уже знакомы с йогой.
Иногда следую написанной заранее программе, иногда приходится импровизировать, потому что группа оказывается более многочисленной и менее подготовленной, чем я ожидала, и тогда приходится больше времени уделять объяснениям, контролю.
Комментарии даю на русском и на сербском, группа смешанная. Когда летом мы начнём заниматься на пляже, нужно будет подготовиться к инструкциям на английском, с этим пока я чувствую себя не очень уверенно.
Интересно, что я сама очень расслабляюсь во время занятия. Несмотря на то, что постоянно приходится говорить и удерживать вниманием всех остальных, несмотря на то, что показав позу, я встаю, хожу и поправляю, тело – расслабляется. Чувствую, как уходят напряжения в лице, в животе, дыхание становится свободнее и глубже, расслабляются какие-то небольшие незаметные мышцы в ногах, в спине.

Сама занимаюсь по утрам с 5:30 до 7:00. Часто – интуитивно, иногда – заранее подготовив программу. Акцент на релаксацию, активацию парасимпатической системы, растяжку, техники, задействующие тазобедренные суставы (моя запертая область), перевёрнутые позы и техники, стимулирующие венозный отток (просто необходимо, когда в кафе проводишь на ногах 10-12 часов). Дыхание: капалабхати для разминки, уджайи – для концентрации и расслабления, нади шодхана – для восстановления баланса.
Медитация – всячески её избегаю, конечно, это сложно. Ум не хочет, ленится, боится, ищет отговорки.
Редко удаётся посидеть, обычно просто тренирую концентрацию в каких-то рабочих процессах. Слежу за дыханием.
Но чем дальше, тем сильнее ощущаю потребность в ней. Это хорошо. Естественный процесс идёт.

3. Учёба

– шведский язык
– финский язык
– обучение тайскому массажу

Я мечтала говорить по-шведски с тринадцати лет. Сейчас это уроки с Ханной, самостоятельная работа, видео, чтение. Мы занимаемся один раз в пару недель, чаще не получается, но я уже ощущаю, как что-то сдвинулось. Я понимаю Ханну. Иногда я понимаю целые фразы из шведских блогов, которые читаю. Я могу прочесть начало “Мадикен из Юнибакена”.
Финский язык медленно вспоминаю по учебникам. Многие вещи мы оставили в Москве, уезжая, но вот учебники финского я взяла с собой. Летом к нам приезжают трогательные лесные финны из Восточной Финляндии, как правило, они плохо говорят по-английски. Но стремление учить эти северные языки – начинается раньше стремления к коммуникации с людьми, оно где-то очень глубоко, как будто я пытаюсь вспомнить то, что знала очень хорошо, но забыла. Думая о севере, я думаю о камнях и деревьях, для общения с ними не нужны никакие слова, но всё-таки мне нужно знать эти северные языки – это язык моей магии, моего дома, моей души.
Тайский массаж – планирую закончить курс зимой, когда будем в Москве.

4. Рисование, живопись
– акрил, масло, палитры, саамские петроглифы, деревья, животные – большое пространство для бесстрашной игры, источник удовольствия, восстановления сил.

5. Блог на wordpress.com

– удобная навигация
– несколько новых разделов
– записать дневник из Хо
– один пост в неделю
– небольшая камера, чтобы всегда иметь её с собой, для фотографий и видео

6. Чтение

Я знаю, что уже никогда не буду читать книги десятками, как это было во время учёбы в Литературном институте.
Сейчас я читаю меньше, но зато я куда внимательнее.
У меня есть книги, которые я прочла или которые читаю, возвращаюсь к ним, примериваю на себя и – самое главное – прочитав, действую.

– Роберт Свобода – о законах карме, об аюрведе;
– Флоринда Доннер – её книга “Жизнь в сновидении” помогла мне понаблюдать за своим поведением, выделить какие-то уловки, которые я неосознанно использую, чтобы добиваться желаемого, но при этом упорно оставаться несчастной;
– Тайша Абеляр “Путь женщины-воина” – тоже симпатичная книга об энергии;
– Сельма Лагерлёф – воспоминания о детстве в усадьбе Морбакка;
– Лиз Бурбо – о принятии себя, травмах, масках, которые мы формируем, чтобы избежать боли. Много полезного, а пишет, как будто уютная бабушка заваривает тебе чай.
– Карлос Кастанеда
– “Бегущая с волками” Клариссы Эстес – много вдохновения для изменения отношения к своему телу, для того, чтобы начать знакомство с ним, опираясь не на травмирующий детский и юношеский опыт, а как-то по-другому – с чистоты, с уверенности, с принятия.

7. Осознанное питание

Понемногу учусь правильно кормить своё тело.
Трудно это как-то назвать или описать. Стараюсь опираться на настоящий момент и задачи, которые передо мной ставит день; выключаю ум, который наполнен страхом, запретами и чужим мнением; закрываю глаза, сочетаю имеющуюся на данный момент информацию с потребностями, которые ощущаю.
Не ем от страха. Не ем от обиды. Не ем от усталости.
Делаю это магическим процессом. Пробую жизнь и смерть. Мясо из рук охотника. Рыбу из рук рыбака. Но это трудно, почти не могу всё-таки.
Поэтому внимательнее подхожу к растительному рациону, источникам белка, травам, специям.

8. Наблюдение за своим умом.
Контроль эмоций.

Это одна из самых важных повседневных задач, постоянная практика.
Я заметила, понаблюдав за своими близкими, что унаследовала с одной стороны – стремление обижаться и винить в своём самочувствии других, а с другой стороны – готовность обвинить себя саму в происходящем, запретить себе удовольствие, спокойствие, счастье, жизнь.
И одно, и другое одинаково обессиливает, лишает энергии ум и тело, и может привести к смерти.
Стараюсь быть очень внимательной к происходящему внутри.
Ловлю – обиду, раздражение, зависть; рассматриваю, объясняю сама себе их источник, принимаю.
Иногда получается, иногда нет, но самое главное – получается не отождествлять себя с этими чувствами.

Ум очень беспокойный. Всё время чего-то хочется. Всё время кажется, что делаешь недостаточно. Всё время кажется, что нужно куда-то уехать. Всё время страх не успеть.
Все путешествуют, достигают успеха, всё успевают, учатся.
На випассану! На семинар! На ретрит!
Учиться! Уединяться! Встречаться с собой! Получать информацию!
На семинарах всегда встречаешь таких радостных людей, у всех такие сияющие добрые глаза.
А я? Уже 28 лет, а ничего не знаешь. Ни в чём толком разобраться не можешь. Система координат не определена. Ешь как попало. Эмоции – бомба. Тело – просит о помощи.
Каждый день я слушаю эту встревоженную болтовню и отпускаю её.

Уверена: всё, что нужно у меня уже есть. Вот эта потрясающая страна: ледяные реки и глубокие каньоны, такая красивая, что я иногда не могу поверить в её существование. Уже необыкновенно родная. Каждый день я провожу у моря, а когда вода станет чуть теплее, я куплю ласты и буду учиться нырять.
У меня есть работа, наше пространство, которое мы создаём уже пять лет за дня в день. И не всегда все удаётся блестяще, много ошибок, которые уже не исправить, ведь мы начинали, не имея никакого опыта, с чистого листа, каждый день проверяя себя в действии, в неизвестности, и каждый день это кафе является воплощением нас самих, наш дом, и крепость, и душа, и это большое счастье – когда у тебя есть работа, которая не истощает, когда у тебя есть то, во что ты веришь, и это приносит радость не только тебе одному.
Мой распорядок дня и так напоминает расписание випассаны, мой собственный монастырский устав, строже не придумаешь.
И всё вместе это даёт мне возможность практики осознанности, внимательности, доброты. Каждый день, каждый час, наяву и во сне.
Для того, чтобы научиться чему-то, мне не нужно никуда ехать, на самом деле мне сейчас нужно никуда не уезжать. Принять свою жизнь. Перестать бояться её и отказываться от неё.
Информация, не претворённая в действие, мало что значит, чтобы узнать – нужно делать. Сейчас для меня пришло время узнать себя в действии.
Добрая или злая? Смелая или нерешительная? Недоверчивая или открытая?
Когда пять лет назад мы уезжали из России без обратного билета, мы и не представляли, с чем нам придётся встретиться. Пять лет я решала другие вопросы и убегала, потому что не очень-то приятно признавать в себе жадность, страх, обидчивость, бессилие, лень, апатию и самодовольство. Я боялась усталости, боли и открыться, потому что иметь кафе – во многом значит иметь открытое сердце и бесстрашно позволять всем увидеть тебя. Мы долгое время платили зарплату команде, чтобы я могла спрятаться дома от чужого внимания, ответственности, взглядов. Но теперь время убегать для меня закончилось. Я готова встретиться со всем, что меня ждёт. С радостью принять любую работу, любой опыт, потому что всё не случайно. Я хочу смотреть. Я хочу видеть.
Я хочу быть живой.

Внимательной, живой и бесстрашной.

IMG_4709 - Copy_resize

 

“Жить с реальностью, в сущности, означает последовательно предваться тому, что есть.
Сотворив свою собственную вселенную со своими кармами, вы вынуждены жить в ней. Всякий, посеявший ветер, в конце концов пожнёт ураган. Но люди пытаются спастись от своих кармических штормов, прячась за психологические стены. Однако на всякое укрытие найдётся свой ураган, землетрясение, наводнение или пожар и практически каждому рано или поздно приходится переживать состояние экзистенциальной бездомности. Религии играют роль хороших придорожных гостиниц: в них можно укрыться на любой выбранный вами срок – по крайней мере до тех пор, пока не грянет буря, которая разнесёт укрытие на куски”

Роберт Свобода
“Законы кармы”

 

On The Road

Наша работа – это один из способов путешествовать, никуда не уезжая, и это происходит прямо сейчас. Хотя на самом деле я сижу за мозаичным столиком, ем свой поздний обед из авокадо, брокколи и зеленого салата. И не могу даже представить, куда меня забросит в следующий раз. Каждое утро мы встаём, принимаем душ, занимаемся и едем на работу. Мы проезжаем всего ничего, дорога занимает меньше десяти минут. Сегодня суббота и парковка на Маршала Тита восхитительно свободна, только Komunalno-Stambjeno Preduzece вывозит мусор и мы с маздой в один заход паркуемся между мусорным контейнером и старым, вросшим в землю Renault 4. Он принадлежит Драгану, нашему соседу; Драган использует его как хозяйственный склад.

Потом мы спускаемся на набережную, приходит Милан, открываем кафе.

За угловой столик слева садятся две женщины. Они немножко хмурые, они закуривают, они заказывают пиво Jelen. Они оказываются из Tromso – это самый север Норвегии. Однажды мы были в Tromso. Мы построили там снежную пирамидку в один из первых дней нового года. Их удивленных улыбок оказывается достаточно, чтобы я вновь оказалась там. Память, ощущение соучастия, острое чувство снега, который никак не хотел слипаться в шарик, в одно мгновение делают то, чего не может сделать ни одна авиакомпания, ни одно посольство, ни один океанский лайнер. Я сама становлюсь дорогой в этот момент, дорога проходит сквозь меня. Герцег-Нови был основан в 1382 году боснийским королем Твртко, первая церковь в Tromso относится к 1252 году. И в этот момент между ними не оказывается очень большой разницы, благодаря нашей встрече, моей и этих двух хмурых женщин, они сближаются – самый северный в мире планетарий и самый южный в мире фьорд. Это непередаваемо. Я не знаю, как это описать. Я не знаю, окажусь ли я когда-нибудь ещё в Tromso, но это совершенно не важно.

У Милана перерыв, Владо замешивает хлеб, на собеседование приходит пара ребят и я выхожу к ним в зал. Они из Сомбора, Сербия; и они тоже в путешествии. В Сомбор они возвращаться не намерены и ищут работу для Иваны. Может быть, и для Джордже, но у нас уже есть двое мальчиков в команде. Глядя на них, я вспоминаю, что значит уехать из города, где ты вырос

Во время ланча солнце совсем скрывается за облаками, становится пасмурно, море светится серым, к нам приходят четыре чудесные ирландки. Две из них оказываются из Типперери. Все четыре – сёстры. Они легкомысленно относятся к дождю и остаются сидеть там, где уселись. Они делят десерты на всех, чтобы обменяться впечатлениями. У них серебристые волосы, до чего же это красиво. После их ухода я ставлю песню It’s a long way to Tipperary, и мы слушаем её молча. Разглядываем старые снимки с разбомбленными соборами, лошадьми, волокущими телеги с орудиями, солдатами, присевшими для прицела.

Каждый день несколько таких коротких историй.
Лондон, Белград, Нью-Йорк, Архангельск.
Everything is so alive.
Everything is so close.

Путешествие никогда, никогда не заканчивается.