2008: История о душе оленя

В конце апреля мы пригласили нашего друга и аюрведического врача Севу, чтобы поговорить о пище, о том, зачем и что мы едим. Мы закрыли кафе на пару часов раньше обычного, расставили столы, чтобы гости могли удобно устроиться. Народу было немного: несколько людей из нашей йога-группы, знакомые, которые проходили мимо, и мы. Пока Сева рассказывал, Владо переводил на сербский, а я в этот вечер просто слушала. Это был важный для меня вечер; пришла не только информация, в этот вечер ко мне пришла некая уверенность в происходящем. Я поняла, на что я могу опереться в своём выборе, в своём поведении, что я делаю уже давно интуитивно, как и зачем.

Мы говорили о том, что является для нас пищей, а что нет, а также о том, что происходит с нами, когда мы едим? Что происходит со мной и миром, когда я сажусь за стол и подношу вилку ко рту? Как выстраивать завтрак, обед и ужин в зависимости от времени года и работы, которую предстоит выполнить за день? Как влияют на нас разные продукты, как они могут изменить состояние нашего тела и ума? Как быть человеку, который совершенно сбит с толку информацией о генной модификации еды, усилителях вкуса, пастеризации и антибиотиках, а также тем, что половина мира увлекается только сырой едой, только фруктами и так далее? Как сориентироваться и как выбрать свой путь? Разумеется, все задавали вопросы о мясе: что это, почему многие люди так любят его и действительно ли нам нужно его есть?

Мы с Владо уже пять лет работаем на кухне и готовим не только для себя, но и для других людей. Каждый день мы выбираем, обрабатываем, трансформируем вещества, чтобы они могли стать пищей. Начиная кафе, я и представить себе не могла, какую ответственность мы принимаем на себя. Все эти пять лет мои собственные отношения с едой были очень не простыми, я понимала, что не хочу следовать привычкам, усвоенным с детства, но не имела основы, на которой можно было бы выстроить новую, свою, систему. Я теряла сознание от голода, работая между плитой, печью и кухонным столом, я не всегда была добра к тем, для кого раскладывала на тарелке еду. Но с обретением знания, мы всё внимательнее и внимательнее относимся к тому, что происходит, к тому, что и как мы делаем – каждый день – для себя и других – чтобы сохранить жизнь.

На следующее утро за чашкой кофе мы ещё раз говорили об ответственности за то, что мы делаем, за то, что мы выбираем, за то, что мы едим. Мы говорили о растениях и животных, о смерти, еде и благодарности.

Как мне быть, если мы договариваемся позвать друзей на гриль, я покупаю на рынке рыбу и весь день готовлюсь к этому событию? Я хочу, чтобы моим друзьям было приятно, и я делаю это для них, но как быть мне? Как мне быть, когда я стою с ножом в руках, разжигаю огонь, смываю с рук кровь? Я очень боюсь боли и я пока очень боюсь смерти. Я не хочу задохнуться, не хочу, чтобы меня связывали, обездвиживали, надрезали мне шею, я не хочу, чтобы меня приносили в жертву, заживо снимали с меня кожу, я не хочу превратиться в куски мяса и быть съеденной. “Не хочу” – это очень мягкая формулировка. Если я не хочу этого для себя, как я могу совершать это с другими существами? Как мне быть, если я сижу над тарелкой с разделанной рыбой и принимаю комплименты о её вкусе, но смотрю на стол, на своих друзей, на еду будто с другой стороны стекла, потому что ещё недавно я держала в руках тело этой рыбы, тяжёлое и скользкое, и чувствовала её страх, боль и недоумение, и переживала её смерть, как будущую свою. Как мне объяснить душе, которая внезапно осталась без тела, что это было для чего-то нужно? Как говорить с ней, какими словами, на каком языке?

Я не знаю таких слов. Может быть, их знает кто-то другой. Но тем утром я вдруг вспомнила историю об олене, которая случилась с нами восемь лет назад на дороге из Риги в Москву.

ИСТОРИЯ О ДУШЕ ОЛЕНЯ

Был октябрь, я стояла на трамвайной остановке в Риге, на улице Крижана Барона. У меня в руке – картонный стаканчик с какао, льёт дождь и всё вокруг мокрое насквозь. Я смотрела вокруг и мне казалось, что даже внутри домов ничего не могло уцелеть. Сырые покрывала, затопленные полы, вода, собравшаяся в люстре. Вода, текущая по лестницам в подъездах, и вода, капающая с потолка. Мне было двадцать два года, вчера вечером парикмахерша Таня два часа распутывала мои кудри и в этот день я смотрела на Ригу и ждала, пока В. закончит свои дела и мы отправимся обратно в Москву.

IMG_1250
В этом путешествии мы впервые разделили вещи, которые навсегда останутся с нами

Когда ждёшь, время идёт очень медленно. Я села в первый же попавшийся трамвай и поехала. Мне было всё равно куда, мне было интересно всё.
Трамвай прошел по мосту и поехал мимо гранитных мастерских, во дворах которых стояли огромные каменные головы и маленькие садовые львы. Мимо парка, где облетали листья. Мимо кладбища, у ворот которого стоял синий грузовик. Потом начались виллы и дачи, самые окраины Риги, а когда трамвай повернул на кольцо, я увидела справа зоопарк, а в зоопарке – клетки и вольеры. И в одном из этих вольеров, не обращая внимания на дождь, лежал тигр. К этому времени никого, кроме меня в трамвае уже не было. Я вытянула ноги на соседнее сиденье. Какао остыл и допивать его не хотелось. Тигр был совершенно неподвижен. Трамвай постоял немного, водитель спустился вниз, пробить свое время на карточке, а я сидела, ждала и смотрела на тигра. Потом зазвонил телефон, московский номер, и это была Маша, и я сняла трубку.
– Пойдем сегодня в “Мир искусства”? – предложили Маша.
– Я в трамвае, – призналась я. – Я не успею. А что идет?
– “Красная пустыня”. Антониони. Это в девять. А до этого ещё – Линч.
– Я в Риге, – вспомнила я. – Маша, сегодня ничего не выйдет.
На самом деле, я не должна была быть в Риге. В этот понедельник я должна была прийти в  институт, чтобы защитить диплом бакалавра. Я должна была сказать пару слов о себе, потом выслушать, что другие скажут обо мне. Подождать, пока комиссия будет совещаться. Узнать, хорошо это было или отлично, или не сдала, что на самом деле совершенно одинаково. Но известие о дате защиты пришло ко мне слишком поздно, в тот день я уже уехала из Москвы. Я познакомилась с В. этим летом и как только я увидела его, то потеряла способность говорить. Я читала о том, что когда люди влюбляются, у них появляются бабочки в животе, но я влюбилась немного не так. Я молчала, пила кофе, работала и сквозь это молчание слышала: “Действуй. Каждый из вас может прожить интересную, насыщенную, успешную и нормальную жизнь по одиночке. Но если вы останетесь вместе, если вы соедините ваши усилия, то всё изменится. Ваши возможности не будут прежними. Ваши границы не будут прежними. Изменится всё. Действуй. Расскажи ему об этом и пригласи его попробовать. Действуй”. На тот момент я ещё не знала о нём ничего, кроме того, что он приходит в “Кофебин” каждое утро и я наливаю ему большой стакан фильтр-кофе, оставляю место для молока. Спустя три месяца мы отправились в своё первое путешествие. Мы превратили рабочую поездку в Ригу в бессонное, яркое и трудное приключение вдвоем; мы не спали сутками; мы делили пополам карельские пирожки, острый рис и кофе с виски; мы жили, смотрели и запоминали; мы проехали очень, очень много километров. И женщина в баре на пароме “Silja Line”, делая нам кофе поздно вечером, сказала: – You are so beautiful.

IMG_1374
Взяв кофе, мы устроились в одном из залов парома, и прислушивались к разыгрывающейся качке, а потом поднялись на девятую палубу и ветер так ревел, что ни слова не было слышно

Я проснулась этим утром в Риге. В квартире друзей на улице Томсона. В углу комнаты был устроен настоящий киот. Целая толпа икон, все смотрят. Сумрачный двор весь вымок. Мы завтракали в крошечной кулинарии на улице Крижана Вальдемара в семь утра: теплые бокалы с латте, огромная витрина золотистой выпечки, картонные коробки для тортов. Я все время помнила, что не должна здесь быть, что сегодня защита диплома, что все те люди, которые вообще как-то участвуют в моей жизни и чего-то ждут от меня, – все они ждут от меня другого. Не того, что я делаю сейчас; и не того, что я собираюсь делать в будущем. Когда В. отправился по делам, я осталась одна в городе – вышла на улицу, достала ломо из кармана и вдруг подумала, что это очень крутая жизнь. Началось что-то настоящее. Я никогда раньше не чувствовала этого. Мне уже довольно долгое время не хотелось оказаться в каком-нибудь другом месте. Хотелось быть именно там, где я была. Впервые в жизни меня всё устраивало. Я делала со своей жизнью именно то, что хотела, и постоянное, привычное с детства ощущение, что ты находишься не там, где тебе хорошо, что ты все время хочешь выйти, выйти куда-то наружу, непонятно на самом деле куда, – оно исчезло. Оно действительно исчезло.

IMG_1147
Хельсинки-Стокгольм-Рига. Въехав в Финляндию, мы свернули с шоссе на маленькую дорогу, оставили машину у обочины и вошли в северный лес

В конце концов мы уехали из Риги. Я нашла кафе, где пекли булочки. В задней комнате стояла печь, у печи сидела женщина и постукивала по ней пальцем, запах был просто расплавленное золото, просто безумие. Я закрыла глаза. Волосы совершенно мокрые. Чувствуешь себя так, как всегда чувствуешь себя в городе, где никогда раньше не был. Дождь, трамваи, птицы, которые раскроили небо, спагетти-автомат, шоколадная пенка на стенке стакана, тигр в вольере, невозможность купить пирожное домой, потому что никакого дома нет и не нужно. В конце концов, мы уехали. Было три часа дня и уже начинались сумерки. Причёска, которую мне сделали вчера вечером, ещё кое-как держалась. Уезжать было не больно.

Мы разговаривали о том, что эти пограничные пункты внутри Евросоюза теперь превратились в совершенно потусторонние места. Только что мы проехали один такой пункт: таможню между Литвой и Латвией. Здесь просто никого не было. Остались знаки, предупреждающие о близкой границе, знаки ограничения скорости, таблички, направляющие легковые машины и грузовики на разные полосы, а сами светофоры над полосами были выключены. Все шлагбаумы были подняты. Все окна и двери самого здания закрыты. Мы снизили скорость и медленно проплыли границу; дождь совсем залил асфальт. Нигде никого не было. Два тяжелых, поникших от воды флага. Граница скрылась из виду, но вокруг ничего особенно не изменилось. Мы решили, что хорошо бы законсервировать эти места, оставить всё как есть и превратить в музеи, устраивать внутри кочующие выставки на тему международных отношений Литвы и Латвии, Болгарии и Румынии, Польши и Беларуси, в зависимости от того, где эти места находятся. Нужно отдать их художникам, которые сумеют сделать так, чтобы это пространство говорило. Ни в коем случае нельзя ничего разрушать. Нельзя сглаживать эти места.

IMG_1370

Потом темнеть стало быстрее. Иногда навстречу шли фуры, и В. рассказал, что у водителей грузовиков есть своя собственная радиоволна. Они едут, видят что-нибудь и передают друг другу:
– Вот твою мать, смотри! Ты, братан, открой глаза! Не спи.
Или что-то в этом роде.
И В. смотрел только вперед, а я еще смотрела по сторонам. То поля, то деревья, потом опять поля. Сумерки еще не очень густые, но разобрать, где там эти поля заканчиваются, все равно не удается. Дворники работали без остановки. Перед нами шла одна-единственная машина. Чёрный поблескивающий кузов, красные габаритные огни, размазанные дождем. Было скользко, но мы догнали её. Видимо, мы ехали действительно быстро. Я приоткрыла окно.

Потом олень появился на дороге слева.
И машина, идущая впереди, врезалась в него.

От удара его подбросило в воздух над дорогой и он перевернулся несколько раз. Он рухнул в поле справа и от этого поднялось столько брызг, как будто взорвалась водяная бомба, а потом земля отбросила его ещё раз, и он снова грохнулся на землю, и потом больше не двигался.
Чёрная машина остановилась у обочины.
Мы проехали вперед и тоже остановились. Я задыхалась.
Фары не разбились. На капоте была едва заметная вмятина. Мы выскочили под дождь и подошли к водителю чёрной машины. Я мало что видела, потому что он не догадался выключить дальний свет.
– Спасибо, – сказал он. – Не волнуйтесь, всё в порядке. Машина – в порядке.
Мы отошли. Он уехал. Мы вернулись к своей машине и тоже двинулись вперед. Чёрная машина успела уйти далеко вперед и мы больше не пытались её догнать. Я заметила справа от дороги странное здание. Стоит почти на обочине, все комнаты ярко освещены, но ни в одном окне не было стекол. На стенах висели какие-то яркие тряпки, какие-то золотые блестяшки. Я успела увидеть в свете фар, что каждое дерево вокруг этого дома перевязано ленточкой, и на каждом стволе нарисовано лицо: продолговатое лицо, нахмуренное, веселое или грустное. Дверь в доме была распахнута и кто-то в красных штанах поднимался по лестнице, и я сказала:
– Давай вернёмся.
И мы развернулись.

Оказывается, что мы отъехали довольно далеко от места, где это случилось. Навстречу шли фуры. Мы ехали медленно и всматривались в темноту слева от дороги. То поля, то деревья. Это не могло случиться здесь. Это поле не такое большое. Там не было деревьев. Там у обочины была глубокая канава. Нам стало казаться, что мы уже проехали то место. Я собиралась сказать: всё, это всё, он ушёл. И в этот момент мы увидели и канаву, и огромное поле, и темный клубок, лежащий так далеко от дороги, что его нельзя было бы заметить, двигайся мы быстрее.
Мы опять развернулись. Оставили машину на обочине, включив аварийные огни, и спустились к нему. Поле было действительно очень большое. Мы не смогли перемахнуть через канаву и пришлось идти прямо по воде. Поле под нами медленно оседало куда-то вниз. Стоило остановиться, как ступни начинали медленно погружаться в землю. Олень лежал неподвижно. Он никуда не ушёл. Он был тёплый.
Я села на колени и положила ладони на его шею. Мне захотелось лечь рядом и обнять его.
За нашими спинами, рассекая воду, шли караваны грузовиков. Везли товары, продукты, машины, мебель, живых животных и мёртвых животных, холодильники, молоко, экскаваторы и лопасти для ветряков – всё, что угодно. По всей Европе в темноте шли бесконечные караваны грузовиков, туда и обратно, и у каждого из них был пункт отправки и пункт назначения, и водители переговаривались друг с другов на собственной радиоволне. Потом я поднялась и мы обняли друг друга. Мы не повезли его никуда. То есть, мы совсем не знали, что нам делать, когда всё это случилось. Нам нужно было хотя бы немного времени, чтобы начать дышать. Мы сидели на коленях, прикасаясь к нему руками и ждали, шёл дождь. Мы поняли, что эти проводы всегда будут с нами. Потом мы просто молчали. Мы оставили его на поле и вернулись на шоссе. Мы вновь перешли глубокую канаву, даже не пытаясь поискать брод. На обувь налипли комья грязи, на обувь и на джинсы, до самых щиколоток. Потом мы ехали всю ночь, молча. В какой-то момент мы открыли окна, чтобы не заснуть, и в машину вошёл дождь. В России, сразу после границы, началась такая чудовищная дорога, что приходилось держаться за поручни. В четыре часа утра нас остановил несчастный милицейский чувак с красными глазами и пришлось дать ему денег, потом мы поехали дальше.

IMG_1131

Когда мы стояли рядом, по щиколотку в этой влажной живой земле, обнимая тёплого, ещё живого, испуганного оленя, я вдруг ощутила, что мы никогда не расстанемся.

Нам придётся прожить эту жизнь до самого конца, нам придётся испытать смерть, но в каком-то смысле – мы никогда не расстанемся.

 

Advertisements

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s